Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

это украл кто-то из надзирателей из завтрака заключённых. Ужин ожидался очень плохой, не по нраву надзирателю, и тот предусмотрительно себе его скрасил, украл масло и джем и до ужина положил их на лёд. Мой приятель не мог устоять, тем более что день был постный. Он мгновенно снял крышку, взял продукты и отнёс в свою камеру! И морзянкой отстучал мне о том, что сделал. Я ему ответил: «Желаю тебе вкусного ифтара!» Настал вечер, и надзиратель с предвкушением лакомства сунулся под крышку бачка для воды, а увидев, что его обокрали, пришёл в бешенство! Он не верил, что заключённый на это способен. Бросился с вопросами к другим надзирателям, а когда уверился, что это дело заключённого, решил вместе с другими надзирателями обыскать камеры. Наш друг часть уже съел, часть осталась. В растерянности и страхе он спросил у меня морзянкой, что ему делать, ведь он в камере один! Я ответил: «Съешь, сколько сможешь, остальное спрячь под коврик, уничтожь следы преступления!» Камеры обыскали, в том числе и у моего соседа, но ничего не нашли, всё закончилось благополучно. Пусть же этот случай останется в летописи тюрьмы как пример человеческого бунта против имеющихся условий.

Злобный заключённый

В той камере мне довелось делить мрак с разными людьми – среди них были и пламенные юноши, чья вера горела ярче тюремных ламп. Один такой, из Нехавенда, входил во «вторую группу Абу Зарра»[77]. Первая группа была полностью уничтожена, и теперь юноши Нехавенда создали вторую группу. Я особенно запомнил этого юношу, потому что недавно вновь его увидел. Меня посетила группа благочестивых людей, и я спросил их имена. Когда один из них назвался, я задумался над его именем, потом вдруг память моя сработала, и я вспомнил, что он был моим сокамерником, из «второй группы Абу Зарра».

Были среди моих сокамерников в этой тюрьме и коммунисты. Один из них – молодой человек, который не сказал мне, что он коммунист. Когда он вошёл в камеру, нас в ней было уже трое, то есть он стал четвёртым. Держался он не так, как человек, предвидящий долгое заключение, а как тот, кто вскоре с нами распрощается. Когда я спросил его, кто он, он не дал ясного ответа, ушёл в сторону. У меня о нём сложилось более или менее благоприятное впечатление, и однажды я ему сказал: «Я вижу в вас стремление к истине и морали». Долго он не пробыл, его забрали из нашей камеры, и мы не знали куда. Незадолго до революции он связался со мной и сообщил, что работает в такой-то газете, при этом несколько раз повторил ту фразу, которую я сказал ему в тюрьме. Позже я узнал, что он член партии Туде. После революции к нам попали документы, свидетельствующие о том, что он был сотрудником САВАК! Во время распада партии он был арестован нами в качестве её члена. Его супруга написала мне письмо, в котором просила освободить его, и напомнила мне о том, что я сказал её мужу в камере. Позже этот человек был освобождён.

Среди коммунистов встречались разные люди: не все были фанатично антирелигиозны. Тот, кого я упомянул ранее, имел простой характер. Но позже я оказался в камере с коммунистом совсем иного типа – коварным, злопамятным и глубоко аморальным человеком.

Когда этого человека ввели в камеру, я сидел и был занят чтением молитв, следующих за вечерним намазом. Обычно в тюрьме для намаза я повязывал в виде чалмы какой-нибудь белый предмет одежды, а на плечи накидывал вместо абы одеяло. Тот, кто видел меня в полумраке камеры, принимал эти предметы за одежду духовного лица.

И вот мы сидели с моим сокамерником и увидели, что дверь камеры открылась и появился мужчина высокого роста. В первый миг он ничего не воспринял, так как контраст между светлым коридором и тёмной камерой мешал видеть. Потом он разглядел меня и моего друга. Он скривился и тоскливо и устало скользнул в угол камеры. Я подошёл к нему и повёл себя так же, как всегда с новоприбывшими: попытался смягчить его усталость и ободрить его. Спросил его: «Вы голодны, или хотите пить?» Но хмурое выражение не исчезало с его лица. Я подумал, что дело в стрессе, которому он подвергся, что он сбит с толку и смущён. Я начал поглаживать его по плечу, по волосам, по шее, но он отказывался отвечать на любой вопрос. Позже я узнал, что его арестовали утром этого дня, что он ничего не ел со времени ареста, да ещё, скорее всего, был избит.

У меня было обыкновение сохранять немного еды от ифтара, чтобы съесть позже, так как в этой тюрьме я заработал язву желудка. И я предложил ему лепёшку с повидлом. Он отказывался есть. Я был вынужден силой его накормить и напоить. Его лицо немного разгладилось. И всё же выражение его свидетельствовало о сильном потрясении и о тоске, ввиду чего я решил отказаться от намаза, совершаемого перед отходом ко сну. Я продолжал вести с ним беседу, надеясь утешить его и ободрить. Он, видя такое моё внимание к нему, решил, что тут должна быть одна из двух причин: либо я принимаю его за исламского активиста, либо желаю привести его в ряды таковых. Он вскинул голову и резким тоном заявил: «Позвольте признаться: я не верю в Бога».

Я понял, что происходит в его душе. Искал фразу, соответствующую его настроению, логике, личной ситуации. И высказался так: «Сукарно, президент Индонезии, на конференции в Бандунге заявил следующее: "Причина единства отсталых стран лежит не в религиозной общности, не в общности истории, культуры и тому подобном, но это «единство нуждающихся»". Наши проблемы одинаковы, наша судьба неясна, и религия не должна стать разделителем между мною и вами».

Он не ожидал от меня таких слов. Я заметил явное изменение в выражении его лица. Он словно освободился от заботы и подобрел к нам. Потом я сказал ему: «Вы отдыхайте, а мы прочитаем намаз».

Его супруга была в другой камере той же тюрьмы. Я воспользовался моим долгим пребыванием здесь и наладил между ними связь; я всячески старался ему услужить и быть к нему добрым.

Два месяца он оставался с нами. И однажды сказал: «Увидев вас, я решил – катастрофа: попал к мулле! Но сейчас скажу: я в жизни не видел никого с такой широтой души как у вас и с таким отсутствием фанатизма».

Тем не менее,