Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

омовение, он вытягивал ноги, показывая этой позой, что неспособен двигаться. Надзиратель торопил его: «Скорее! Скорее…» Он отвечал: «Я не в силах… Дай мне отдохнуть немного». И надзирателю приходилось дать разрешение.

Когда заканчивал говорить Мусави, я начинал давать мои ответы по-арабски, тоже в ритме молитвы. Говорил: «Терпи, о мужественный Сейед!.. Держись… Держись до тех пор, пока палачи не потеряют надежду тебя сломить… Ничего не говори, и обязательно Господь Всевышний поможет…»

И я продолжал увещевать его до тех пор, пока он не воспрянет духом и не вернётся в свою камеру. Такой трюк он повторял не единожды.

Рассказанное лишь один образец моего ученика, подвергшегося пыткам в этой тюрьме; а примеров таких было много.

Празднование 2500-й годовщины

Ещё одно моё воспоминание об этой тюрьме связано с празднованием так называемого двух с половиной тысячелетия шахиншахского правления. Эти торжества стали величайшим издевательством над исламистами и исламским движением. Шах, потратив миллионы на беспрецедентную роскошь, разорвал сердца всех, кто скорбел о бедствиях народа – народа, страдавшего от нехватки хлеба, лишённого элементарных условий жизни: чистой воды, электричества, дорог, медицинской помощи и образования.

Прославляя «доисламское величие Персии», он косвенно внушал, что ислам разрушил былое могущество Ирана! В школьных учебниках и трудах придворных историков это утверждалось открыто. Режим настойчиво продвигал идею «чисто иранской культуры», уходящей корнями в эпоху Ахеменидов и не имеющей ничего общего с исламом.

Вскоре после этого шах отменил солнечную хиджру (исламский календарь), заменив его «шахиншахским летосчислением». И 1350-й год солнечного календаря хиджры (1971) внезапно превратился в 2550-й год шахиншахской эры. Этот шаг был крайне символичным.

Самое трагикомичное заключалось в том, что на праздник прибыли делегации многих арабских стран и поздравляли шаха! А ведь праздник этот был громадным кощунством по отношению к исламу и к победам ислама, ко всему, что связано с историей арабов и арабского мира.

И вот активисты ислама приложили все усилия, чтобы выставить на всеобщее обозрение подноготную этого праздника, сделать известными суммы расходов на него. Они сопротивлялись отмене солнечного календаря хиджры до тех пор, пока через несколько лет деспотия не пошла на попятную. За несколько месяцев до победы Исламской революции «шахиншахский календарь» был официально отменён.

Расистские попытки шаха отрезать Иран от исламской истории наталкивались на непрерывную борьбу с ними иранской исламской нации; эта борьба не прекращалась до тех пор, пока, по воле Всевышнего, не закончилась победой и Иран не вернулся в семью исламских народов. Исламская революция в первые же мгновения после победы начала устранять любые преграды, стоящие между Ираном и арабскими братьями. Но в ответ на это что последовало со стороны арабских правителей? Это уже другая история.

Как бы там ни было, в этой тюрьме мы из наших камер слышали звуки празднований, и заключённые, несмотря на царящую в тюрьме атмосферу ненависти и страха, выражали своё неодобрение, путём скандирования бейтов одного из поэтов. Стихи его начинались с такого бейта:

شب بد، شب دد، شب اهرمن وقاحت به شادی گشوده دهن

Это зло, это зверь, дьявол-Ариман,

Он бесстыдство вершит на глазах всех стран![74]

Глава тринадцатая

Тайный код

Имам-хатыб мечети

Мой шестой арест произошёл в 1974 году. Социальные условия, в которых я тогда находился, полностью отличались от тех, что были до пятого заключения. Благодаря службе имамом в мечети, у меня были обширные социальные связи. Сначала я начал проводить намазы в мечети Имама Хасана – небольшой мечети в переулке, – а затем перешёл в мечеть Карамат, которая была значительно больше. Важность этой мечети заключалась не только в ее размерах, но и в ее расположении: она находилась в стратегически важном месте, рядом с религиозным центром города – святыней Имама Резы и духовными школами. С другой стороны, она была близка к современной части города, где располагались университет и кинотеатры, а также к базару и торговым кварталам. Таким образом, мечеть стала местом встречи групп, которые обычно были разделены и конфликтовали между собой: торговцы, семинаристы и студенты университетов.

Деятельность этой мечети расширялась, что вызвало обеспокоенность властей, и в итоге они вмешались, запретив мне проводить там намазы.

Через три месяца я вернулся в мечеть Имама Хасана, которая из-за своих скромных размеров и удаленного расположения не привлекала внимания спецслужб. Как только я начал проводить намазы в этой маленькой мечети – «размером с голубиное гнездо», как говорится в благородном хадисе, – семинаристы, студенты и торговцы потянулись туда. Вскоре мечеть стала для них тесной, и руководству пришлось расширить ее, так что она стала даже больше мечети Карамат. Чтобы снизить подозрения властей, я проводил намазы только по субботним вечерам и читал урок по «Нахдж аль-Балаге»[75], который собирал огромное количество людей.

Помимо службы в мечети, мой дом также посещали люди из разных слоёв общества: они приходили с вопросами, просьбами, предложениями и дискуссиями. Я принимал всех с радушием, и иногда эти встречи затягивались до полуночи. Причём посетители приезжали не только из Мешхеда, но и из других городов.

Преподавание и выступления

Предложения выступить приходили ко мне со всей страны, в том числе из Тегерана. Некоторые предложения я принимал, но от большинства вынужден был отказаться, в силу нехватки времени. Среди предложений, мною принятых, было то, которое поступило от ныне покойного мученика Мофаттеха: выступить по поводу кончины имама Джафара ас-Садика. Мученик Мофаттех был арестован после того, как я уехал из Тегерана; я это предвидел. Также я принял приглашения из Хамадана и Кермана, готовился к поездке в город Эрак для выступления, и тут меня арестовали, это был шестой мой арест.

Несмотря на всю перегруженность посетителями и приглашениями, я давал ежедневно по два богословских урока, один по фикху и второй по «основам». Эти семинары я начал вести ещё в 1343 г. (1964), когда вернулся из Кума в Мешхед.

Поездка в Мазендеран

В месяце азар[76] этого года, с наступлением холодов, я почувствовал сильное хроническое переутомление, нужно было немного отдохнуть. Посоветовался с супругой, одобряет ли она мой отъезд на несколько дней для отдыха, она возражала. Вскоре опять я напомнил ей об этом желании, наконец уговорил съездить на южное побережье Каспия.

В то время у нас было трое детей: старший, Мустафа, уже посещал школу, а двое младших ещё оставались дома. Мустафу мы оставили на попечение дедушки, а сами в сопровождении дяди моей супруги отправились в путешествие.