Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

Пришла моя очередь, и открылась дверь камеры. Но, едва взгляд начальника тюрьмы упал на меня, он сказал: «Нет. Оставайся». И дверь захлопнули! Я такого не ожидал. Благодарил Бога. И так повторялось каждую неделю: меня освобождали от бритья бороды. Я был единственным, кого избавили от этого!

Здесь я поделюсь поучительным примером, который показывает, что само по себе попадание в тюрьму не воспитывает личность человека. Это испытание, как и другие виды жизненного опыта, увеличивает опытность многих людей, оттачивает их волю и решимость и ведёт к личностному росту; при этом на других людей не оказывает никакого влияния – ни положительного, ни отрицательного; но бывает и так, что некоторых тюрьма приводит к падению. Этот вопрос неразрывно связан с высотой помыслов, стремлений, с той целью, ради которой человек встречает одно или другое жизненное испытание.

В одной из камер этой тюрьмы находился знакомый богослов, который был старше меня, но сильно подвержен недугу завистливости – той злой болезни, от которой Всевышний да избавит всех нас. Пришёл его черёд сбривать бороду, а он узнал, что меня от этого избавили. Открыли дверь его камеры, чтобы вести его к парикмахеру, и я слышал, как он говорил: «Я не согласен на бритьё. Почему заключенному номер 14 (то есть мне) вы не бреете бороду?» И он продолжал протестовать против бритья, и довод приводил всё время тот же: что меня от этого избавили! Меня очень удивило и встревожило такое его поведение, ведь оно ставило меня под удар. Он имел право на протест и право приводить любые обоснования своего протеста, но зачем подвергать опасности другого? Однако он всё повторял надзирателю: «Иди скажи твоему начальству: заключенный из камеры 14 не идёт бриться, и я не пойду!»

Я в тревоге молился Аллаху, чтобы Он сохранил мне бороду. Вскоре пришёл старший, открыл камеру этого шейха и с руганью и проклятьями потащил его бриться. И других заключённых выводили по очереди. Я почти уверился, что на этот раз – после протестов этого шейха – не оставят в покое и меня, но и в этот раз дошли до моей камеры и миновали её, открыли дверь следующей! Я с облегчением вздохнул и возблагодарил Всевышнего.

Пытали моих учеников

Среди самых болезненных воспоминаний о той тюрьме – пытки моих учеников. Более десяти семинаристов (большинство из них мои ученики) и несколько студентов университета, также посещавших мои занятия, находились в этом застенке. Я стал свидетелем истязаний некоторых из моих ближайших учеников – тех, с кем мы проводили тайные собрания.

Среди таких людей был Сейед Аббас Мусави Кучани (позже он мученически погиб в ирано-иракской войне). Его поместили в 15-ю камеру, рядом с моей. Другой мой ученик, шейх, сидел в 13-й камере. Обоих арестовали за распространение листовок. Мой же арест был связан с другим делом и не имел к ним отношения.

Шейх из камеры 13 под ударами кнута дал признательные показания – о том, что листовки он получал от Мусави. Признание в результате таких зверских пыток – дело обычное, и за него человека нельзя обвинять. Но Мусави признаться не мог, так как его признание провело бы к громадной трагедии: под удар попали бы люди из верхних эшелонов движения. Вопрос был очень чувствительным и опасным, и не было иного пути кроме как держаться.

Шейха из 13-й столько били по ногам, что на подошвах возникли незаживающие язвы; возможно, их следы и сегодня остаются. А Мусави били и пытали ещё сильнее. Возвращаясь из пыточной камеры, он стонал так, что его стоны разрывали сердце. Палачи пытали его зверским и не имевшим прецедента образом. Однажды его увели на пытку, после которой вернули в камеру. Однако уже через час вновь дёрнули в пыточную, после которой опять вернули. Пришёл час ночного отбоя, а его опять вызвали и пытали, и вернули… И посреди ночи вновь потащили в пыточную. Днём и ночью я слышал его вопли и стенания, и каждый его крик прожигал огнём мою душу. Его истязали невероятно зверским, отвратительным способом, чему не было других примеров.

Единственным утешением для духа Мусави в этой тюрьме было услышать по возвращении в камеру мой голос из соседней – то, как я читаю аяты из Корана. А я обычно выбирал для декламации такие аяты, которые были бы целебным бальзамом на его раны и утешением для его духа; которые укрепили бы его решимость. Иногда в том же ритме чтения Корана я обращался к нему по-арабски и говорил ему о Всевышнем и о терпении.

Начальство тюрьмы решило отделить Мусави от того шейха, и Мусави перевели в камеру на противоположной стороне. Там он оказался один, и некому было дать ему утешение. Поэтому он начал прибегать к разным уловкам, чтобы оказаться рядом со мной и услышать мой голос.

На ногах его возникли незаживающие раны от пыток, и ходить он не мог; чтобы добраться до туалета, вынужден был передвигаться, сидя на ягодицах. Здесь имелись два туалета, один ближе к его новой камере, второй ближе к моей. Хитрый приём Мусави заключался в том, что он просил надзирателя: «Видишь, у меня ноги повреждены, и этот туалет не подходит мне (он показывал на тот, что рядом с его камерой), мне нужно вон к тому!» (и показывал на туалет рядом с моей камерой.)

Надзиратели тут были из простых солдат, которые в большинстве сочувствовали заключённым, особенно тем, у которых были телесные повреждения. Я даже видел, как один из них взвалил Мусави на спину и донёс до нашего умывальника.

Первый этап был пройден: ему разрешили добраться до туалета вблизи моей камеры. Выйдя из туалета, он говорил надзирателю: «Я хочу совершить таяммум – сухое очищение, так как раны не позволяют омовения водой…» Потом говорил так: «Возле туалета песок нечистый, я должен вон оттуда взять» (и указывал на землю рядом с моей камерой).

Надзиратель и это разрешал. Тогда Мусави приближался к моей двери и совершал таяммум с помощью песка, в то же время говорил со мной по-арабски, в манере, похожей на молитву. Любой, кто слышал, но не понимал арабского, думал, что он читает молитву!

Из его слов, которые я помню, были вот такие, сказанные мне по-арабски: «Господин… Привет вам и милость Аллаха и благословения Его… Знали бы вы, какие муки я терплю… Если я умру в таком состоянии, буду ли я причислен к шахидам?»

Закончив сухое