Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

– Зачем вы отобрали очки? Я без них ничего не вижу.

В суде я, не называя имен, осудил его и резко раскритиковал, заявив, среди прочего:

– Автор этого отчета – невежда!

Он подошел ко мне и злобно, с издевкой сказал:

– Ты думаешь, здесь суд, и тебе позволят так разговаривать?

Затем он заговорил грубым тоном и, передразнивая меня, нанес первый удар по лицу. Я сдержался. Но он ударил снова, сбив меня с ног. Я упал на койку, стоявшую в углу комнаты. Когда я попытался подняться, кто-то сказал:

– Оставайся там, куда упал!

Я понял, что это дыба для пыток. Мою ногу привязали к койке. К потолку были подвешены плети разной толщины – в палец, в два пальца и даже толще. Один из них взял плеть и начал бить меня по ногам. Он бил, пока не устал. Затем второй взял плеть. Он тоже бил, пока не выдохся. Потом начал третий. И так далее…

У каждого из них была возможность отдохнуть – кроме меня. Мне не давали передышки ни на секунду! В этом неописуемом состоянии я с удивлением наблюдал за особой жестокостью некоторых из них. Их обязанность была поднимать плеть и бить меня – это естественно. Они должны были бить, пока я не сломлюсь – поэтому их смена была ожидаемой. Но один из них проявлял особую злобу: он брал плеть, натягивал ее за спиной другой рукой, а затем бил с такой силой, словно пытался утолить свою ненависть.

Во время экзекуции один из них наклонился ко мне и потребовал, чтобы я отрекся от такого-то или от Исламского движения. Я отказывался, и они продолжали бить, пока я не потерял сознание.

В этом горьком опыте я понял, что удары по ступням – один из самых жестоких видов пыток. Человек может оставаться в сознании часами, а воздействие на нервную систему ужасающе. Я слышал, что эти палачи проходили обучение у израильских специалистов, поэтому они так профессиональны в выбивании признаний.

Интересно отметить, что незадолго до этого первого опыта телесных пыток я проводил специальные семинары на тему видов пыток и способов им противостоять, тогда же я высказывался и по теме тюремных голодовок протеста. На одной из этих встреч я сказал так: «Моя голодовка протеста долго не продлится, да и под пыткой я долго не протяну. Что касается голодовки, то по причине слабого желудка я сразу заболею и попаду из тюрьмы в больницу, иными словами, голодовка быстро принесёт результат! Аналогично и пытать меня долго не смогут, ведь телом я слаб и быстро потеряю сознание, вот и пытка окончена». Один из присутствующих на семинаре возразил мне жестом, показав, что мне в лицо плеснут водой из кружки и приведут меня в чувства.

Во время этого первого опыта телесной пытки я увидел воочию то самое, о чём предупреждал меня друг. Я потерял сознание, и мне показалось, что из одного мира я переношусь в другой. В те же мгновения я увидел, что один из мучителей держит в руках кружку и воду из неё выплёскивает мне в лицо. Как только я пришёл в себя, он остаток воды вылил мне на ноги, чтобы удары стали больнее!

Моя любимая камера!

Как и всё в этом мире – будь то пытка, беда или удовольствие – имеет конец, так и эта серия истязаний завершилась. Мне развязали ноги. Я поднялся, шатаясь, не в силах идти. Обе ноги распухли, боль пронзала всё тело. Один из них бросил:

– Возвращайся в камеру. Но мы снова приведём тебя сюда – пока не признаешься.

Когда я вернулся в камеру и переступил её порог, то испытал странное чувство облегчения! Меня охватило ощущение безопасности и покоя! После той звериной жестокости и отвратительных пыток, что я пережил в застенке, эти четыре стены и захлопнувшаяся за мной дверь теперь дарили мне душевное умиротворение!

Я возблагодарил Бога за то, что эта камера, обычно символизирующая одиночество и отчуждение, стала для меня источником спокойствия и уверенности. Я сел на пол, испытывая почти удовольствие от того, что могу вытянуть ноги без пыток, а голову прислонить к стене, не слыша оскорбительных криков.

Для выбивания показаний они применяли разные методы давления. Например, давали заключённому чистые листы и заставляли писать признания в форме вопросов и ответов. Давили: «Пиши!» И если несчастный осмеливался спросить: «Что писать?» – его избивали и оскорбляли, орали: «Пиши… просто пиши!» Бывало, арестант исписывал два-три листа, но следователь, презрительно просмотрев, рвал их перед его лицом и требовал: «Пиши больше!»

Я не могу описать все детали пыток – это выходит за рамки возможного. Да и необходимости в этом нет, ибо слишком мучительно. Оставим эти тяжёлые сцены и перейдём к эпизоду забавному, который утешит ваше сердце – хотя для желающих извлечь урок он тоже содержит назидание.

Вчерашний надзиратель, сегодняшний заключённый

Через пять-шесть месяцев после победы революции я по служебным делам приехал из Тегерана в свой родной Мешхед. В то время я был членом Революционного совета, представителем Совета в Министерстве обороны и представителем Имама в ряде государственных учреждений.

Всемогущий Аллах пожелал, чтобы после лет жестоких страданий, угнетения и унижений я вошёл в этот город с чувством гордости за ислам и мусульман, с достоинством воина на пути Аллаха. Местные власти попросили меня посетить здание «Центрального комитета революции» (в те дни революционные комитеты управляли большинством городов Ирана). Для этой цели выбрали здание [шахской] «Партии возрождения» в Мешхеде – огромное помпезное строение в несколько этажей, которое партия шаха построила как свою штаб-квартиру. Но Аллах разрушил эту партию самым позорным образом, здание перешло к революционерам, и они сделали его штабом мешхедского революционного комитета.

Мне сказали: «В настоящее время верхний этаж здания отведён под содержание опасных заключённых». Мне перечислили их имена, большинство из которых я знал; среди них был человек по имени Бабаи, у которого также была другая кличка, Баруманд, «Плодоносный». Кстати, я не знаю, которое из этих имён было настоящим! Он был из числа тех, кто пытал меня во время пятого тюремного заключения.

Я воскликнул: «Хвала Аллаху! Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха!»[72].

Вместе с господином Табаси (главой революционного комитета и представителем Имама в святилище Имама Резы), а также губернатором (который сам сидел со мной в той