Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

Председатель трибунала отдал приказ охраняющим меня солдатам, в знак того, что я освобождён, взять ружья на плечо и помочь мне в завершении всех нужных для выхода из тюрьмы дел. Я вернулся в моё помещение, которое, как я уже сказал, находилось возле выхода из тюрьмы. Быстро собрался и попрощался с надзирателями.

Сезон был зимний, погода холодная, а в наступивший вечер ещё похолодало. За территорией гарнизона я увидел ждущую меня молодёжь из нашей семьи, при них был автомобиль. Они подхватили мои вещи, и я уже собирался сесть в машину, как появился офицер и объявил: «С ними запрещается, ты должен поехать с нами». И усадил меня в другой автомобиль, где находилось уже несколько военных. И поехали, как я понял из направления движения, в здание САВАК.

Так что же, моё освобождение оказалось спектаклем? Неужели меня заберут в САВАК, а оттуда в Тегеран? Подобные вопросы крутились в голове, в то время как машина, в сгустившейся холодной тьме, везла меня к неизвестной судьбе.

Перед зданием САВАК меня вывели из машины. И передо мной предстал следователь, которого я знал по третьему и четвёртому арестам, – Газанфари.

– А вы зачем сюда? – спросил он.

– Не знаю, вот они меня привезли.

– Поскольку мы дали приказ тебя освободить, ты свободен! – объявил он.

И вот, так и не поняв их мотивов, я отправился по тёмной холодной улице искать транспорт, чтобы добраться до дома. Если бы ещё со мной были вещи, совсем замаялся бы их тащить. Но я отдал вещи у выхода из тюрьмы тем, кто меня встречал.

И вдруг передо мной опять останавливается автомобиль. Я всмотрелся: те самые молодые родственники, которые ждали возле тюрьмы. Я понял, что они последовали от тюрьмы за саваковской машиной, дабы узнать мою конечную участь.

Приехали домой, я увидел супругу – всю в ожидании, а дети устали и уже легли спать.

Странное поведение близкого друга

Не забуду, как в тот же вечер возвращения домой я решил выразить свою благодарность Всевышнему паломничеством к мавзолею имама Резы и прочесть намаз в мечети Гоухар-шад. В этот поздний час площадь была почти пуста, но уже издали я увидел двоих моих друзей, соучеников, особенно одного, с кем нас связывала столь тесная дружба, что посторонние часто принимали нас за родных братьев. Увидев их, я очень обрадовался: не ожидал, что кого-то встречу. Тем более так долго не виделись из-за моего ареста. И я с восторгом бросился к ним, ожидая, что и они двинутся навстречу и обрадуются после долгой разлуки.

Но едва я приблизился, готовый обнять друзей, как увидел, как они демонстративно отвернулись! Будто один шепнул другому: «Его выпустили, но, верно, не сняли наблюдения – лучше держаться подальше!» Эта холодная отстранённость ранила меня глубже тюремных решёток. Я никак не мог ожидать такого от друзей, причём от таких, которые, как правило, разделяют с тобой все исламские чаяния, надежды и беспокойства!

Вообще-то я от некоторых богословов очень много видел такого же отношения… А вот молодёжь, в противоположность им – и неважно, то семинаристы или университетские студенты, – в тех случаях, когда я попадал в тюрьму и становился жертвой режима, сплачивались и всё умножались вокруг меня.

Разные отношения духовенства к борьбе

Здесь я должен кратко остановиться на отношении духовенства к протестным активистам того времени.

Покойный имам довёл до конца извечную борьбу, возглавив крупнейшую революцию в современной истории. Был свергнут самый наглый в регионе диктатор, опирающийся на мощнейшую сверхдержаву, и в Иране был провозглашён исламский строй.

Нет ничего удивительного, что таковы исламские ученые, ведь они – наследники пророков и преобразователей. Но не все иранские богословы поднимались до такого уровня ответственности; тому были свои причины, углубляться в которые здесь не место.

Некоторые выражали поддержку и одобрение исламским активистам, но сами в борьбе не участвовали. Некоторые умудрялись соблюдать полнейший нейтралитет! Не выступали ни за исламское движение, ни против него. Были, однако, и такие, кто склонялся к негативной позиции – она, впрочем, тоже бывала более или менее выраженной. Одним достаточно было поставить под вопрос движение, другие вообще не смотрели на обстоятельства и действовали как в случае, который я сейчас опишу.

Речь идёт о 1355 годе (1976), когда в городе Кучан сошёл страшный сель и я принимал участие в городских мероприятиях по спасению и распределению помощи. И вдруг – в связи с обстоятельствами, которые здесь нет смысла уточнять, – городские власти Кучана приказали мне срочно покинуть город! Офицер полиции передал мне этот приказ, когда я находился в городской соборной мечети, в её большой галерее, которую мы превратили в склад товаров для раздачи пострадавшим от селя. Материалы и продукты были разложены в точном и строгом порядке, в котором человек, не имеющий такого, как у нас, опыта раздачи этой помощи, не мог бы разобраться. Я пошёл в соседнюю с этой галереей комнату, в которой сидели шейх Забихолла и его друзья и помощники. И голосом, полным горечи и муки, объявил им: «Мне приказали покинуть город». На всех лицах выразилось беспокойство. И тут один из них – тот самый, которого в день выхода из тюрьмы я встретил на площади у мавзолея имама Резы, – увидел сочувствие ко мне присутствующих и быстро заявил: «Они не для помощи приехали; это провокаторы и вредители!»

Вот до какой степени доходила враждебность к активистам исламского движения.

Апелляционный суд

Перед вторым заседанием – апелляционным – мне предстояло пройти ряд бюрократических процедур в военной прокуратуре. Там я заметил молодого офицера, который пристально меня разглядывал, словно хотел о чём-то предупредить.

Когда я приблизился, он тихо сказал:

– Хочу дать вам совет.

– Прошу.

– Откажитесь от речей вроде той, что произнесли на первом суде. Если они заподозрят в вас неординарные способности – ужесточат меры. Притворитесь простаком, введённым в заблуждение!

Я поблагодарил его, хотя прекрасно понимал: перед спесивым судом, смотрящим на богословов свысока, подобная тактика не сработает. Каково же было моё удивление, когда в зале апелляционного суда я увидел того же офицера – теперь в роли секретаря!

Председатель суда – известная личность, бывший генеральный прокурор – устроил мне настоящий допрос, требуя мнения по различным вопросам. Затем, обратившись к советникам, изрёк:

– Этому человеку нужно лет десять тюрьмы, чтобы он мог всерьёз заняться писательством и исследованиями!

«Мы принадлежим Аллаху и к нему возвратимся!» – ответил я.

Конечно, председатель суда таким образом пошутил, однако смысл его шутки подтверждал мнение молодого офицера.