Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

к радиоприёмникам, где станция «Голос арабов» передавала его речи. Мы всей душой сочувствовали любому практическому шагу, нацеленному на сброс ярма ненавистного колониального угнетения, опутавшего исламский мир – да и все страны Третьего мира. По той же причине мы сопереживали всем революциям в Азии, Африке и Латинской Америке.

Я помню, как услышал о революции в Ливии и тут же в проповеди с минбара поддержал её, высказался за освобождение Ливии от власти того, которого я вместо Идриса[68] назвал иблисом. Я поздравил с победой революционеров. Позже, встретившись с Хашеми Рафсанджани, я узнал, что и он на проводимых им собраниях поддержал ливийскую революцию.

Такую позицию нас побуждала занять глубокая сердечная радость от возвращения достоинства, попираемого диктаторами и растоптанного фараонами.

Имя Абдель Насера в нашем сознании неразрывно связывалось с героической борьбой арабских мусульманских братьев против сионистской экспансии и региональной реакции – хотя мы глубоко переживали, что его политический курс приводил к конфронтации с исламскими движениями внутри самого Египта. При этом шахская пропагандистская машина прилагала титанические усилия, чтобы посеять в иранском обществе неприязнь к Абдель Насеру. Особенно болезненно отозвалось в моей душе то, как было преподнесено известие о его смерти. Когда тюремный надзиратель с ликующим видом выкрикнул эту новость в коридоре, было очевидно, что он радуется чисто механически, не отдавая себе отчета в причинах своей радости. Этот человек, по всей видимости, не имел ни малейшего представления о том, кем на самом деле был Абдель Насер – его сознание было полностью захвачено пропагандистской машиной шахского режима.

У меня был небольшой радиоприёмник. Мне его передали во время дежурства не очень придирчивых надзирателей, и я его тщательно прятал от посторонних глаз, ведь официально в тюрьме приёмники были запрещены. Но после объявления о смерти Абдель Насера я только и искал возможности послушать «Голос арабов». И ничто меня так не утешало в те дни, как распевное чтение Корана, передаваемое этой радиостанцией. Я и сейчас помню в деталях эти передачи, например, то, какие аяты читали виднейшие египетские чтецы Корана: Абдель Басит, Мустафа Исмаил, Махмуд-Али ал-Бана. Они читали вот этот благородный аят: «Сколько было пророков, рядом с которыми сражалось много мужей верующих! Не отступали они перед тяготами, выпадавшими им [в битвах] во имя Бога Единого, не смирились [перед врагом] и не покорились [ему]. Воистину, благоволит Аллах стойким»[69]. Кстати, один из них, читая аят, специально повторил слова «мужей верующих». Имена чтецов, чью декламацию услышал, я тогда же записал в конце Корана.

Слушал я их чтение весь вечер, пока «Голос арабов» не закончил вещание, тогда я нашёл такое же чтение на других радиостанциях.

Клянусь твоим предком, застрелил бы тебя!

Хотя я и вспомнил о том обработанном пропагандой военнослужащем, который обрадовался смерти Абдель Насера, но для показа идеологизированности военных того времени я перескажу другой эпизод.

Среди заключённых этой тюрьмы имелся тюркоязычный сержант, происходящий из провинции Иранский Азербайджан; за банальное правонарушение он был приговорён к шестимесячному сроку. В его распоряжение отдали небольшую площадку рядом с санитарной комнатой тюрьмы и разрешили там заваривать чай и продавать его заключённым. Я с ним говорил по-азербайджански, и на этой почве у нас возникло нечто вроде симпатии и дружбы. Военные люди собирались в этом месте и пили чай. Правда, я в этих посиделках участия не принимал, мне ещё не разрешили выходить из камеры. Да и вообще меня не тянуло в эту неподобающую обстановку, хотя я всё же входил в число отоваривающихся у сержанта. Он мне приносил чай в камеру, за что я тут же с ним расплачивался. Таким образом, сошлись три фактора: тюрьма, лингвистическая общность и то, что я был его постоянным покупателем, отсюда наше с ним общение.

Однажды утром, когда нам в очередной раз разрешили покинуть камеры и подышать воздухом во внутреннем дворе, я, по обыкновению, устроился в тенистом углу. Вскоре вокруг собрались несколько военных – мои постоянные слушатели, привыкшие к моим рассказам, в которых переплетались древние предания, свежие новости и меткие житейские наблюдения. В тот день беседа неожиданно коснулась темы сепаратистов. Хотя в те годы их влияние было почти незаметным, именно в 1946 году они активно проявили себя, организовав сепаратистское движение в Иранском Азербайджане. За время моего заключения в тюрьму поступила группа молодых людей, арестованных по обвинению в связях с этим движением. Причём режим Пехлеви раздувал эту историю.

Сержант, о котором я веду речь, вступил в наш разговор и высказался о сепаратистах очень резко, заявил, что он их убивал в то время, когда они – в 1325 году (1946) – образовали в Иранском Азербайджане независимое государство. И он обвинил саваковцев в том, что они с сепаратистами не поступают решительно, высказался так: «Если бы САВАК дала мне карт-бланш, – горячился он, – я бы их перестрелял одного за другим, тихо и незаметно! Но нет, эти саваковцы нянчатся с ними, кормят в тюрьме, дают спать спокойно!» Он не раз ругал САВАК, почему, дескать, ему не разрешают расстрелять заключённых сепаратистов!

Мне пришло в голову подшутить над этим человеком, и я спросил его: «А если САВАК тебе даст приказ застрелить меня, что тогда?» И он сразу, уверенным тоном, ответил: «Клянусь твоим предком, застрелю!»

Он поклялся моим предком, так как по моей чёрной чалме знал о моём происхождении от Великого Пророка. Кроме того, меня с этим человеком многое соединяло – как я уже говорил. И, вместе с тем, он с полной серьёзностью заявил: «Застрелю!»

В это же время в тюрьму бросили и группу студентов университета. В первый раз режим сделал этот шаг: арестовал мешхедскую университетскую молодёжь. Я отметил для себя это изменение и то, что в обществе появились новые протестующие, это меня обрадовало. Мне очень хотелось разузнать у них, что происходит вне тюрьмы, но возможности такой не представлялось.

Когда в тюрьму доставили эту молодёжь, понадобилась моя камера, и меня перевели из неё в большое помещение – рядом с выходом из тюрьмы, – которое использовалось для свиданий. В этой тюрьме количество камер-одиночек было ограниченным; между тем, я пробыл в ней уже два месяца или больше, и, с их точки зрения, оставаться мне там не было необходимости.

Макут[70]

Когда я ещё был в одиночке (до перевода в большую комнату), наступил священный месяц рамадан. Моё сердце наполнилось радостью – с детства я любил это время, когда повседневная жизнь преображается, а