Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

Однако на свободе я пробыл недолго. Вновь в месяце мехр я был арестован и в пятый раз попал в тюрьму. Четвёртый мой арест датируется вторым числом мехра 1349/24-м раджаба 1390 г. лунного календаря хиджры (24 сентября 1970), а пятый – 6-м мехра 1350/7-м шаабана 1391 г. лунного календаря хиджры (28 сентября 1971).

Глава двенадцатая

Камера номер 14

Секретный пароль

Жарким летним вечером 1350 г. (1971) на меня навалилось чувство тоски, причину которой я не мог понять. Просил помощи у Всевышнего и углублялся в занятия. Внезапно отключили свет – в те годы это случалось часто. Стало ещё тяжелее, мрачнее на душе. Собрался выйти из дома, потом передумал. Лампы на случай отключения электричества не было, то есть я не мог и заниматься. В это время в дверь дома постучали. Я пошёл открыть, как всегда, не спрашивая, кто там. Увидел, что это один из моих тегеранских друзей. Визит был вовремя, и я очень ему обрадовался. Приветствовал знакомого весело, но он не ответил в том же духе. Не обращая внимания на это, я пригласил его войти. Но вижу: мой друг внезапным движением засовывает руку в карман и что-то из него извлекает. Этот жест был условным сигналом, о котором я договорился с двумя людьми: руководителем и одним из членов подпольной вооружённой организации. Эта организация печатала листовки и бюллетени и присылала их мне, чтобы я проверил, годятся ли они по содержанию для распространения нами.

Организацию выдали!

Увидев этот условный жест, я ещё больше обрадовался и бодро сказал моему другу:

– Перед вашим приходом мне было тяжело и мрачно. Но вы пришли вовремя и осветили этот тёмный вечер.

А он вдруг сказал:

– Сейчас тебе станет ещё хуже и мрачнее!

Я решил не особо реагировать, усадил его и приготовил чай. Потом спросил его удивлённо:

– Значит, вы из членов организации?

– Тише! – ответил он быстро. – Дом может прослушиваться.

Опять я удивился и возразил с иронией:

– Ведь я всего лишь семинарист, кто тут будет устанавливать прослушку?!

– Нет, дело серьёзнее, чем ты думаешь, – ответил он. – Я сейчас всё объясню.

После этого он попросил у меня хлебного мякиша, залепить в комнате электрические розетки!

С чувством удивления, смешанным с тревогой, я принёс ему мякиш. Он залепил розетки и сел. Я с нетерпением вопрошал:

– Говори, что случилось?

Некоторое время он молчал, опустив голову, потом поднял её и заявил:

– Всё кончено!

– Что значит кончено? Что вы имеете в виду?

– Организацию выдали. Братьев предали, некоторые из них арестованы.

Позже в разговоре с ним я узнал, что те двое, с которыми я был на связи, остаются на свободе. Он сказал также: «Меня послали к вам, чтобы я предупредил: вы должны удалить из дома всё, что связано с организацией». Затем он подробно объяснил, что делать с переданными мне на проверку листовками:

– Эту уничтожь… Эту сохрани и отправь такому-то в Тегеран.

Я спросил:

– Вы возьмёте их с собой в Тегеран?

– Нет, вы по своим особым каналам перешлёте!

И вот я сидел и смотрел на него растерянно, а он мне перечислял то, что я должен сделать. И становилось мне всё тяжелее на душе. В таком состоянии он оставил меня и ушёл…

У меня похитили рукописи

Вышеописанное произошло в разгар лета. Потом шли дни, наступила осень… А режим вовсю готовился к празднованию 2500-летия Персидской империи! Усиливались судорожные меры безопасности, ужесточалось давление на духовенство.

Наступил месяц мехр. Один из ученых из Кума приехал в Мешхед с семьёй и остановился у нас в гостях. Мы с гостем сидели в гостиной рядом с библиотекой – между комнатами была закрытая дверь. Перед нами уже был накрыт обед, как вдруг раздался звонок в парадную дверь, а через несколько секунд постучали и в нашу комнату. Я встал и открыл, это была моя жена, которая объявила: «Там пришли саваковцы». Слова её меня удивили, я спросил: «Откуда знаешь, что саваковцы?» Она клялась, что это так, хотя через узорное стекло входной двери могла видеть только силуэты. А ведь силуэт не довод! Но супруга тревожно и с полной убеждённостью утверждала, что это САВАК; вероятно, это был случай ясновидения!

Я пошёл и открыл дверь – да, это действительно были агенты САВАК. Увидев меня, они рассмеялись. Видимо, они предполагали, что я скрываюсь, и теперь радовались, что я попал в их ловушку. Они хлынули в дом, в коридор, в конце которого их в первую очередь заинтересовала библиотека. Ворвались в неё и принялись рыться в книгах, обыскивать. Один из них начал собирать все рукописи, листки, брошюры. Во время этого налёта я потерял много рукописей: ни один листок из того, что взяли в этот день, мне не вернули.

Я стоял и смотрел на них. И надеялся, что они ограничатся обыском библиотеки и не станут входить в гостевую, не причинят вреда моему гостю. Но вопреки моим надеждам один из них открыл эту дверь и вошёл в гостевую, уселся рядом с гостем и подверг его долгому допросу.

Они перерыли все книги. Затем обыскали и весь дом. Помню, как один из них подошёл к колыбели моего сына Моджтабы – милого и безгрешного девяти-десятимесячного ребёнка – вгляделся в него и растрогался… Потом меня увезли – и рукописи тоже. Меня посадили в автомобиль и повезли в главное управление мешхедского САВАК, которое тогда переехало в новое здание. И я сидел там около часа, никакого допроса не было. Потом мне завязали глаза, посадили в машину с наглухо закрытыми окнами и повезли в неизвестном направлении.

Политическая тюрьма в Мешхеде

Через некоторое время машина остановилась, и меня вывели. Повязку с глаз сняли. Я увидел просторное помещение с высоким потолком, по краям которого располагалось несколько маленьких комнат. Это место больше напоминало большой склад. Позже я узнал, что это часть огромной конюшни на краю Мешхедского гарнизона – там я уже отбывал заключение. Меня довели до конца этого помещения, там была дверь и вход в следующее, опять похожее на большой ангар. Посередине этого второго ангара я увидел длинное низкое строение: длина метров двадцать и ширина примерно пять с половиной. На каждой длинной стенке, с обеих сторон, имелось по десять небольших дверей. Это были новые камеры-одиночки, построенные внутри старого помещения.

Как я уже говорил, в Мешхеде