Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

По его вопросам я понял, что информации у САВАК мало, что они считают, что я скрываюсь, и не знают, что я в Мешхеде; не знали они и того, что я живу в собственном доме, считали, что я проживаю в доме отца. Такова была «эффективность» кровавого режима.

Начальник заговорил на смеси обвинений и брани. Я порой отвечал ему столь же резко, порой вовсе не отвечал. В это время вошёл один из сотрудников с толстой папкой, остановился возле начальственного стола и, открыв папку, пальцем начал показывать шефу места на её страницах. Тот кивал и делал вид, что поражён и встревожен прочитанным. Наигранность сцены была совершенно очевидна. Единственной их целью было вызвать у меня страх. Потом начальник поднял голову и гневным голосом распорядился: «Забирайте его!»

Меня отвели в кабинет, где кружком стояли несколько сотрудников САВАК. Поставили меня в центр круга и обрушили лавину презрительных и бранных слов. Подобный опыт я уже имел и в этот раз с большей готовностью противостоял им и резко отвечал. Хотя до этого времени ко мне ещё не применялась телесная пытка.

Помню до сих пор то, что высказал мне один из них, саваковец по кличке Весельчак – он имел звание полковника, но одевался в штатское. «Чего вы хотите? – вопрошал он. – Вы думаете, вы чего-то добьётесь? Посмотри, что сделал король Хусейн. Он слаб, возможности никакие, но за один день убил пять тысяч палестинцев! А у нас власть и сила, мы запросто уничтожим пять миллионов!!»

Слова его меня поразили, ведь цифра эта была явным преувеличением. Либо он был невежествен и легковерен, либо хотел так грубо обмануть меня. В любом из двух случаев он проявил свою ограниченность.

Это одно моё соображение. Второе заключалось в том, что такие угрозы неуместны в адрес начинающего богослова, не имеющего других инструментов кроме авторучки и минбара. Если бы я был главой организованного миллионного народного движения, тогда да, угроза убить пять миллионов имела бы смысл, но в данном конкретном случае слова этого человека доказывали только то, что он слабее меня. Да и в самом деле, с личностной и логической точки зрения эти люди были весьма слабы. Правда, наряду со слабостью в них было и безумие! Сумасшедший способен внезапно накинуться на человека и сбить его с ног. По всем этим причинам я смотрел на саваковцев как на людей слабых, жалких и ограниченных. Но, как уже сказано, и определённый страх они вызывали.

Они обыскали мои карманы и ничего нужного себе не нашли. Вышли из комнаты, и больше часа я оставался один. Потом зашёл один из них и приказал: «Выходи».

Меня посадили в автомобиль и повезли в другое здание. Прибыв туда, я понял, что это та же тюрьма, в которой я был год назад, я её узнал по белым стенам. Та, которую мы прозвали «Белым отелем». Итак, «добро пожаловать, входи; сей дом и есть твой дом»[67]!

Меня заперли в одиночной камере. В тюрьме имелись опытные и рассудительные сержанты. Они собрались вокруг двери камеры и на разные лады высказали к новоприбывшему уважение и заботу. Хотя дверь камеры была заперта и разрешения выходить из неё мне не дали.

Через несколько дней я пришёл к выводу, что мне следует закончить перевод книги Сейеда Кутба «Ислам и трудности цивилизации». Ещё во время третьего заключения я перевёл три четверти этой книги, а перевод последней четверти доверил моему брату Сейеду Хади. Теперь я попросил брата передать мне и мой текст, и текст его перевода. Всё это я проработал, чтобы удостовериться в единстве стиля, затем перевёл последнюю главу книги, очень сильную как по манере изложения, так и по резкости атаки на западную цивилизацию. Также я написал содержательное предисловие, в нём заострил внимание на тех новых оригинальных терминах, которые я использовал и которые, для выделения их из остального текста, я взял в кавычки. Ещё я переделал первую переведённую страницу. Вся эта работа длилась примерно месяц. Затем я целиком отдал книгу брату, Сейеду Хади, и назвал ему имя того, кто её напечатает.

В те же дни я получил новость: вышла из печати переведённая мною с арабского книга шейха Рази Але-Ясина «Примирение имама Хасана», содержащая хороший разбор этой темы. Принесли мне в тюрьму и экземпляр этой книги, что меня очень порадовало.

Взаимоисключающий интерес

Через две недели, проведённые в тюрьме, я услышал голос одного из сержантов, провозглашающего: «Хорошая весть, хорошая весть… Умер Абдель Насер!» Острой болью отозвалась во мне новость.

Здесь небезынтересно будет указать на одну особенность нашего боевого исламского движения в Иране, а именно: мы испытывали одинаково сильную симпатию как к Сейеду Кутбу и его революционному исламскому учению, так и к убийце Кутба Гамалю Абдель Насеру! Я плакал, когда услышал о смертной казни Сейеда Кутба, а когда услышал о смерти Абдель Насера, тоже заплакал!

Наша приверженность Сейеду Кутбу не требует пространных объяснений – она самоочевидна. Этот мыслитель, сочетавший изысканность литературного стиля с глубиной коранического осмысления, ценой лишений и титанического труда явил миру Ислам во всей его революционной мощи и всеобъемлющей полноте. Его труды пробуждают в мусульманине законную гордость за свою веру, вознося его над суетой мирских соблазнов. В своих толкованиях он использует живой исламский язык, который находит отклик у последователей любых мазхабов, не вступая в противоречие с их религиозными убеждениями. Исключение составляют лишь некоторые положения, расходящиеся с вероучением тех, кто признает непорочность Имама Али, в частности – недостоверное предание о причинах ниспослания аята, запрещающего вино. Впрочем, я склонен извинить ему эту ошибку, ибо он сам не разделял убеждения о безгрешности Имама, особенно в период до установления запрета на вино. В целом же цитирование этого вымышленного хадиса свидетельствует о недостаточном понимании им истинной сущности Имама Али.

Что же касается нашей симпатии к Абдель Насеру, то ее причины носили скорее психологический, нежели идеологический характер. В Иране мы столкнулись с беспрецедентной по масштабам кампанией унижения религии и духовенства. Эта кампания нанесла тяжелый удар по моральному духу молодежи и интеллигенции, внушив им преклонение перед всесильными мировыми державами. В этой атмосфере пораженчества, перед лицом западной и американской экспансии, мы невольно тянулись к любому голосу, смело бросавшему вызов этим силам и говорившему с ними на языке силы и непоколебимости. Абдель Насер был из тех, кто говорил подобным тоном. Когда мы слышали, как Абдель Насер противостоит всем мировым деспотиям, мы чувствовали гордость и со страстью приникали