Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

То, о чём я всё время тогда помнил, был мой незаконченный перевод книги «Примирение Хасана». Работа как раз была в разгаре; издатель желал поскорее отдать её в печать. Часть перевода издатель у меня уже забрал и сдал в набор, и уже прислал мне гранки на вычитку. То есть часть книги уже была в печати, ещё одна часть была переведена и нуждалась в редактуре, и оставалась непереведённая часть.

И я занялся просмотром и сортировкой, приведением в порядок всех этих материалов, чтобы, попав в тюрьму, иметь возможность работать с нужными из них. Я надеялся, что мне разрешат эту работу в тюрьме.

Потом мы пообедали, прочли полуденный и послеполуденный намаз и сидели в ожидании саваковцев. Тут мою жену сморил сон, она глубоко уснула.

Я пошёл в библиотеку, чтобы отобрать книги, которыми мне, возможно, разрешат пользоваться в тюрьме. И мне пришло в голову: а почему бы мне не скрыться, не найти надёжное убежище? Ведь в нём можно закончить работу над книгой! А после этого – будь что будет. Я несколько раз погадал на священном Коране, и все драгоценные аяты указывали мне, чтобы я скрылся. Например, вот такой драгоценный аят: «И воскликнул Сулейман: "Воистину, любовь к земным благам я предпочёл предвечерней молитве к Господу моему и не заметил, что скрылось [солнце] за завесою"»[65].

И я поскорее собрал все тексты. Разбудил супругу и сообщил ей о своём решении. Она обрадовалась и спросила: «Где ты будешь скрываться?» «Не знаю, – ответил я. – Но я хочу закончить книгу». Она помолилась за меня. Я с ней попрощался. Вышел из дома, не исключая того, что он под наблюдением, однако «хвоста» за собой не заметил.

Я направился к дому моего покойного ныне друга, поэта Голамрезы Кодси. Он был удивлён, что я явился в самый разгар полуденной жары. Я объяснил ситуацию, и он выразил радость, что может меня принять, ведь он, как и я, переживал за ислам. Он настаивал, чтобы я остался у него и именно здесь закончил работу, но я не согласился, возразив так: «Я не выдержу в четырёх стенах, мне нужно уехать туда, где можно свободно двигаться». И я попросил его привести Джафара Куми, с которым мы могли бы обговорить возможные места нелегального проживания. Этот мой друг был тоже из числа болевших за исламское движение, он пережил годы скитаний.

Господин Джафар пришёл в дом Кодси. Посовещавшись и всё обдумав, мы остановились на деревне Ахлумад – это была дачная местность вблизи от Мешхеда. Я гадал на Коране по поводу отъезда из Мешхеда; погадал и об этой деревне. Оба гадания дали хороший, обнадёживающий результат.

Затем я оповестил одного из близких, который имел машину. Господин Джафар настоял поехать со мной, дабы мне не быть одному. И я в том месте провёл месяц или больше, закончил книгу и отослал её в Тегеран, где Хасан-ага Наййери Техрани отдал её в печать.

Вернувшись из Ахлумада в Мешхед, я возобновил обычный образ жизни. Посещал тех и других, присутствовал на собраниях. Слежки за собой не замечал и сказал себе, что, вероятно, они отказались от мысли меня арестовывать; возможно, повод для задержания был маловажным. Я несколько успокоился и отказался пока от перехода на нелегальное положение.

Конечно, я ошибался: саваковцы явились в месяц мехр[66] и арестовали-таки меня. Это был один из трёх арестов, пришедшихся на месяц мехр, название которого означает «любовь», но в итоге я переименовал этот месяц в «злобу»!

Глава одиннадцатая

Военный трибунал

Мать-львица

В один из дней упомянутого выше месяца я был приглашён в отцовский дом на обед, на который также ожидались гости из духовных лиц. Я взял с собой Мустафу, которому было в то время четыре или пять лет. Оставил Мустафу у моей матери, а сам пошёл к отцу, в гостевую часть дома. Каким бы маленьким ни был дом у духовного лица, он обычно разделён на две части: мужскую, или гостевую, и – «андеруни» (внутреннюю), для семьи. У каждой из двух частей дома – отдельный вход.

Мы были заняты раздачей обеденных блюд гостям, когда вошёл один из моих братьев и объявил: «Саваковцы в доме!» Я поспешил им навстречу, чтобы не допустить их на гостевую половину. И увидел во дворе дома маму: она стояла лицом к лицу с двумя саваковцами и ожесточённо с ними спорила. Одетая в хиджаб, с закрытым лицом, она напоминала бросившую им вызов львицу. Тот человек, который с ней столь же яростно спорил, был известной саваковской ищейкой, он был убит после революции.

Из их спора я понял, что саваковцы вошли сначала через дверь, ведущую в андеруни, но мать их выгнала, объявив, что Сейеда Али здесь нет. И, как они ни рвались в дом, она стояла на пути, а потом захлопнула перед ними дверь. Тогда они постучали в другой вход. Мой брат, не зная, кто за дверью, открыл, они вошли в дом и опять втянулись в спор с матерью. Когда увидели меня во дворе, один из них указал матери: «Так вот же Сейед Али, зачем говорите, что его нет?» Мать не сдавалась и не прекращала спора.

Я резко вмешался: «Вы понимаете, перед кем стоите? – почтительно назвал её имя. – Мама, позволь мне самому с ними говорить». Затем, саваковцам: «Чего вы хотите?» Они заявили: «Ты должен пройти с нами». «Я готов», – ответил я. Мой сын Мустафа в изумлении и страхе наблюдал всю эту сцену. Я попрощался с ним и оставил его на попечение матери. Попрощался я и с мамой. Уходя, один из палачей непристойным словом выразился о маме, на что я ему ответил столь же резко. И меня доставили в отделение САВАК.

В отделе дознания

Меня привели в роскошный кабинет с дорогой мебелью. В глубине комнаты за массивным столом сидел начальник. Согласно привычке саваковских чинов, он уткнулся в бумаги, разыгрывая психологическую войну. Я тоже знал, как на это отвечать, демонстративно устроился в мягком кресле, делая вид, что он мне неинтересен. Уловив это, начальник поднял голову и спросил: «Кто вы такой?» Разумеется, он прекрасно меня знал. Неужели к нему в кабинет привели бы неизвестного?! Я ответил ему, он продолжил так: «Удивительно, господин Хаменеи, где же вы были?»