Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

не купили билет на самолёт?! На вокзале меня передали из рук в руки двоим полицейским в штатском. Одного из них я знал, он служил в нашем квартале, я его видел ежедневно и предполагал, что он связан с аппаратом безопасности.

Мы сели в поезд на Тегеран, в купе второго класса, рассчитанное на шестерых. В вагоне, помимо двух конвоиров, находились ещё трое случайных пассажиров. Мои сопровождающие тщательно изображали обычных попутчиков, не подавая виду, что я арестант. Но меня тревожила возможная реакция остальных пассажиров – в те годы люди нередко обращались к духовным лицам с жалобами на тяжёлую жизнь, что могло обернуться для них неприятностями.

Решив обезопасить попутчиков, я спокойно, с тёплой улыбкой, пояснил:

– Эти двое господ – полицейские чины, а я их арестант. Меня везут в Тегеран, чтобы сдать в САВАК.

На лицах людей мгновенно отразилось сочувствие, не покидавшее их до конца пути. Их взгляды – долгие, наполненные немой скорбью и сдавленной яростью – словно прожигали мне душу.

На рассвете мы прибыли на столичный вокзал. Конвоиры отвели меня в полицейскую будку, где шёпотом доложили о моей личности. Последовали телефонные звонки, явились новые офицеры – на сей раз даже не скрывавшие своей миссии.

– Выходи! – резко скомандовали они, грубо завязывая мне глаза.

Машина петляла по тегеранским улицам. В каждой пробке раздавалось:

– Голову вниз! К спинке сиденья!

Так начался мой путь в главную тюрьму САВАК – Комитет.

В тюрьме Объединённого комитета

Машина остановилась. Меня отвели на несколько метров от неё, затем сняли повязку с глаз. Я оказался в комнате, где находились несколько офицеров, в том числе двое тех, что сопровождали меня в поезде. Они перешёптались, после чего один из них приказал: «Снимай одежду: чалму, абу, габу, длинный кафтан…» На мне остались только брюки и рубашка; мне выдали набор тюремной одежды, иными словами – брюки и куртку тюремного покроя. Я надел их и заметил выражение лиц двоих, сопровождавших меня в поезде. Они смотрели горестно, растроганно и сочувственно. Кажется, они не ожидали увидеть меня в таком обличье. Я улыбнулся им в ответ.

Тюремщики приказали натянуть рубаху на голову, закрыв лицо. Меня вывели из комнаты – куда, я не знал. Провели к массивным воротам, я услышал лязг цепей, прежде чем они распахнулись. Затем ввели в просторное помещение, возможно, зал, и остановили у двери. Её открыли, резко втолкнули меня внутрь – и захлопнули за мной.

Я стянул рубаху с головы и огляделся: полумрак, решётчатая тусклая лампа под потолком. В камере был молодой человек, обрадовавшийся моему появлению. Спросил, как меня зовут. Когда услышал ответ, был глубоко взволнован и не раз переспросил: «Это правда? Вы такой-то?» От радости он перецеловал меня всего, от головы до ног! Рассказал мне, что двадцать дней находится за решёткой и всё время один. Я ответил на его порыв, но сохранил осторожность: в политических тюрьмах всё может быть обманом. Бывает, сокамерник играет роль преданного друга, чтобы выведать информацию.

Я сидел с ним, беседовал, подбадривал. Через два месяца его перевели в другую камеру или общий барак. Он был политическим, но не членом религиозного исламского движения.

Эта тюрьма называлась «Тюрьмой комитета», она начала работать в этом году или годом раньше, а название объяснялось тем, что тюрьма находилась в ведении созданной тогда трёхсоставной организации, объединившей САВАК, полицию и жандармерию. «Объединённый комитет» был основан для снятия противоречий и соперничества, которые существовали в основном между САВАК и полицией на почве заискивания перед шахом. Несогласованность многих действий этих организаций стала очевидной, и был создан комитет. В нём объединили усилия САВАК и полиции в области безопасности, а жандармерию прибавили потому, что некоторые революционные движения избегали городов и устраивали свои центры в лесах. Ответственностью жандармерии была государственная безопасность вне городов.

Дни в камере текли с чудовищной медлительностью, словно время загустело в этом каменном мешке. Каждый прожитый здесь день равнялся месяцу в обычной тюремной камере – нет, я не преувеличиваю. Восемь месяцев в этом аду можно смело приравнять к восьми годам заключения.

Позже я узнал, что мученик Раджаи провёл в подобных камерах двадцать восемь месяцев. Двадцать восемь месяцев! Это больше двух лет ежедневного испытания на прочность духа.

Длина камеры составляла 2,4 метра, ширина – 1,6 метра, и в этом крохотном пространстве я иногда был один, а иногда с одним, двумя или тремя сокамерниками. То есть четыре человека на площади менее четырёх квадратных метров! И если бы мука заключалась лишь в тесноте, это было бы полбеды, но было ещё и психологическое устрашение, и телесные пытки.

Стоны под пытками

Крики истязуемых не смолкали ни днём, ни ночью. Пытки были продуманы до мелочей – всё здесь работало на то, чтобы сломать человека, уничтожить его личность. Даже поход в уборную превращался в издевательство. Туалет представлял собой кабинки в общем коридоре, но стоило заключённому войти в кабинку, как надзиратель поднимал крик: «А ну быстрее!.. Давай быстрее!.. Быстро выходи!» Иногда били по двери кабинки, чтобы она распахнулась и растерянный заключённый поскорее выскочил.

Надсмотрщики оскорбляли нас и словом, и действием. Разговаривать между собой заключённым было запрещено даже в камере; то есть мы вынуждены были переговариваться шёпотом или знаками. Но если надзиратель слышал шёпот, обрушивал на нас гневную и грубую брань. Еда была отвратительной. Если повар случайно клал в баланду кусок мяса – надзиратели выуживали его для себя. Кормили, словно скот, хотя среди узников были учёные, богословы, профессора.

Заключённый не имел права покидать камеру кроме как для туалета и умывальника и для допроса. Я уже сказал, что походы в туалет превращались в бедствие. Но допросы вообще не поддаются описанию. Как отмечено выше, один день в камере можно приравнять к месяцу тюремного общежития; а о допросах я скажу, что один такой день я приравнял бы к месяцу в одиночке.

Однажды меня вызвали на допрос из камеры, которую я делил ещё с тремя людьми. Увели меня утром, а вернули в камеру вечером. Сокамерники думали, что я погиб на допросе от пыток, и очень беспокоились. И интересно, что, когда я вернулся, они меня не узнали: ведь я их покидал с длинной бородой, а вернулся без неё. Только тогда, когда я заговорил, они меня узнали, и некоторые из них заплакали.

У меня был сокамерник по имени Ахмад Ахмади, внук известного богослова, шейха Мухаммада-Али Шах-абади (он преподавал философию и ирфан имаму Хомейни), – этот сокамерник не мог сам