Записки аэронавта - Алексей Петрович Цветков

побег за окошком качался

свеча догорала но чай не кончался

ручей измельчал но на четверть подрос

в нем месяц с тех пор как я задал вопрос

был горд управляющий горным именьем

заваривать чай благородным уменьем

а я из последних поддакивал сил

пока не забыли о чем я спросил

в краю куда тени отпущены наши

мы все персонажи из нежной гуаши

нам нет кроме плесени в мире угроз

где смерть не ответ но и жизнь не вопрос

он понял похоже что я из россии

но стол убирали и чай уносили

а мы тосковали в компании крыс

и каждый китайские палочки грыз

ландшафт с чайками

тишины прошу и тени я

где трава топорщит усики

линзы лопнули от чтения

запеклись мозги от музыки

знать дает себя старение

годы прожитые попусту

и такое настроение

как от опозданья к поезду

на бегу лоснится лысина

грудь с волосиками чахлыми

пот блестит на морде бисерно

серебрятся брови чайками

надо больше жить растительно

без вот этой вашей мистики

дубу голым быть простительно

если облетели листики

а не то стоишь тут в тапочках

с огурцом в зубах надкушенным

и вагон в прощальных лампочках

уезжает вместе с ужином

вечером

вносим светильники в дом собираем в саду котят

бедные крошки скоро стервятники прилетят

золото кость зола в сторожевых кострах

запах острее ночные цветы источают страх

меры не знали в вине прозевали за лютней страду

скудные злаки овина робость котят в саду

прошлый в желудках иссяк а ведь тучный был урожай

но не отвадить треклятых чем им ни угрожай

пал с погремушкой на горке ангел глухонемой

всех сосчитали цветы бы тоже созвать домой

первые сумерки смрада серые перья с небес

был я любимец с песней теперь я без

рухнул в сенях светильник всю опалил седину

в воздухе свист постепенные крылья гасят луну

лаковый глобус глаза подернут дырами тьмы

бедные наши котята бедные мы

женщина из которой улетели все птицы

ее нашли изубранной в шелка

вся в стилизованных чижах пижама

и пепельная в руслах слез щека

прощальному молчанью не мешала

еще над ней атласный полог вис

точнее даже паланкин не полог

созвездия обрушенные вниз

и поручни чей узкий путь недолог

нет лучше не об этом но тогда

окрестный стыд словами нарисуем

где жадно ждет опарышей толпа

и всех червей чей вид неописуем

ночное средоточие теней

из-под ресниц землистый выплеск пены

храм пустоты в котором нет теперь

крылатых горл что нам однажды пели

пока в руке притворный кубок тверд

в котором тризны отзвуки сольются

давайте пить за этот павший форт

и устоявшие что не сдаются

одна печаль в уме одна беда

что может быть душа утраты мнимой

не птицей человеческой была

а полуящерицей полурыбой

«в стороне где в замученных песнях…»

в стороне где в замученных песнях

славен главный гонитель пурги

пассажиры похожи на прежних

повстречавшихся раньше в пути

мимо тундра гробами горбата

вот и виснешь а спину прогни

на оконном ремне как когда-то

помнишь были такие ремни

и такая была суматоха

что в дверях защемило пальто

и авоську ты помнишь алеха

неужели забуду а то

что с мимозами ужаса гаже

чье-то чмо в габардине пришло

там сегодня не насрано даже

это марта восьмое число

там у женщин кровавые жилки

на цветной роговице видны

пассажирки пропущенной жизни

это март это месяц войны

повинуясь надсадному эху

ледяная по роже крупа

и куда же я господи еду

даже если не боже куда

«ночь в кирпичном горле колом…»

ночь в кирпичном горле колом

проходные дворы ходы

ртутно рдеют в глазной пролом

автоматы мертвой воды

ни души вокруг ни мента

ставни заперты на винты

в автоматах вода мертва

в ней зрачки твои не видны

где косили во рту траву

там из десен острей стерня

гуще алая соль во рву

чем в желудке глоток стекла

время мертвую воду пить

оловянную рыбу грызть

волочить свою немочь в нить

костяную расправив кисть

сколько страсти на сны ни трать

как ни вейся струя тонка

от ладони не отодрать

ни копейки ни пятака

клубок и прялка

это с брустверов блядь горсовета ракурс такой

чей портфель с недожеванной алгеброй мой или витин

это мать в гастроном на свиданье с потной толпой

но в отъезде отец моему отъезду не виден

опознал бы его если скоро внизу парад

по симметрии звезд и фуражки серого верха

если весело всем транспаранты вовсю парят

там висело сто лет миру мир и с подлинным верно

отслужившему миру сложившему в стог сердца

вместе с алгеброй всмятку и сразу отъезд отца

там где соки и воды висело что саду цвесть

и цвело бы как миленькое хули не поливали

там в портфеле карбид историчке страшная месть

и расплющенный гвоздь и заначенный рубль в пенале

мы и сами цвели словно грузди в саду таком

радиатор в подъезде для секса и двор с грачами

мы построили парусный как парфенон обком

чтобы господу было на чем отдыхать очами

то откусит от ночи господь то от дня отъест

то отлучка в булочную то вообще отъезд

я над городом висну не ведая отчего

золотая коса наотвес а душа в темнице

у меня в тылу на три четверти небо черно

если три с половиной четверти в единице

тут бывало с горынычем в парке один на один

после чмок царевну и вмиг обернется жабой

витязь в луже в дугу погляди лежит нелюдим

там где соки и воды но ведь не от них пожалуй

сколько раз во сне на косе вертикально вис

столько раз на постель в тоске опускался вниз

ты теперь как театр только сцена внутри тебя

но темно и куда ни сунься в занавес мордой

это кажется жизнью