Записки аэронавта - Алексей Петрович Цветков

class="v">в окошке семейная меркнет свеча

а радиоволны бегут от ключа

и мысль в голове пропадает

дочь гастарбайтера

птицы поют на иностранном языке

мы не слушаем когда говорят не с нами

деревья растут несмотря на то

что их никогда не любили родители

деревья не поют а птицы плодоносят

иначе но сходства между ними больше

чем между ними и нами

и они мирятся с этой разницей

которую мы толкуем в свою пользу

с нами говорит учительница

она говорит на неизвестном языке

но мы неизвестные дети нас научили

в классе на краю последнего континента

эта учительница делает вид что интересуется

кем мы будем когда вырастем

было бы странно если бы она спросила

деревья но никому не приходит в голову

континент истекает и в окне

мы видим свет адресованный деревьям

а не тот который нам предписали

птицы поют на иностранном языке

потому что каждый язык иностранный

если сравнить со всеми остальными

самая глупая девочка в классе

втайне знает что не будет никем кроме

той какая уже оказалась сама по себе

но в этом предосудительно признаться

при всех ей уже намекали про птиц

которых она не хватает с неба и может быть

она вообще тут дочь гастарбайтера

человеческие дети сидят в классе

и учатся не думать о времени когда

они окажутся чижами и шелковицами

когда вымученный учительницей вопрос

встанет в непредвиденном смысле

только предвиденные смыслы безопасны

этот континент последний но от нас скрыли

это чужой свет но мы не заметили

лесопотамия

на площади где взгляд скулит от зноя

впадая устьем северным в тоску

нам растаможат небо нарезное

на каждого по острому куску

дрожать ему в клешнях не утешая

подобно злому зеркалу без дна

но с птичьим зайчиком кому большая

позволена до глаз голубизна

и девушки сплошные комсомолки

сбиваясь в многобедрую гурьбу

подносят неумелые осколки

в полупоклоне к флагу и гербу

а сзади лес подробности потери

пути откуда выводкам своим

таскают механические звери

мышей и мошек с боем часовым

у неба здесь особенное свойство

в нем бога нет хоть вспять слюной слепи

лес цел но в нем животному расстройство

енотовое заячье терпи

когда спадает комсомольский гомон

страна лесопотамия пуста

и только мозг своих чудовищ полон

горящих экскурсанту из куста

«я родился другим а не этим…»

я родился другим а не этим

но не стал объяснять и меня

приравняв к человеческим детям

воспитала чужая родня

лучшей яви не ведая кроме

сна и в нем благодарно сопя

я не знал что не тот я по крови

за кого принимаю себя

может быть лишь последнюю бездну

рассекая артритной стопой

ухитрюсь перед тем как исчезну

очутиться тем самым собой

в ком сгорают как в кратере птицы

сочиненного смысла слои

и фасеточный мрак роговицы

обнажает секреты свои

офелия

кантовали коряги стрекали реку шестом

где двухтактное сердце в гусиной ежилось коже

а устали когда перестали часу в шестом

и рысцой в гастроном ведь живые и зябко все же

незадачливы ангелы в синих трусах навзрыд

и молчок с парапета уклейка или трава я

без понятия кто у них в тухлой воде зарыт

то ли к берегу вниз то ли прочь подождать трамвая

не осмотришься горестно в городе по сторонам

чтобы с описью сверить кого не достало нам

было время к закрытию тех интересных мест

где за трешник судьба фасовала в стекло нирвану

наш советский сатурн без нирваны детей не ест

только с ордером если и к черному в ночь рыдвану

но и честные вскачь встрепенутся и в те часы

невезучи с лихвой кто с копыт в водоем в россии

может это была невъебенной вообще красы

кто-нибудь неглиже и с ногами бризантной силы

на контроле таких привечает священный дух

инженер человечьих туш и небесный отчим

он такой же как люди трусы и майка на двух

заскорузлых от пота бретельках но добрый впрочем

любы мертвые доброму мокрые не претят

и спасательный взвод из двенадцати негритят

на смоленской площади ночью кончины той

мы стояли стеной и о выбывших не жалели

я тем более за избежавшей воды четой

обонял природу без шипра или шанели

всю минувшую пропасть где радость была редка

просидишь с монитором живописуя нравы

перегородила дорогу твоя река

за которую нам не выдумать переправы

где ступала на хлипкий как вздох соловья настил

дорогая нога и с тех пор не жилец на свете

хорошо что отчим который легко простил

перебои в статистике зябкие смерти эти

хорошо что все-таки добрый который спас

сорок тысяч в очереди сорок тысяч нас

«прозрачно вьется паутина…»

прозрачно вьется паутина

и жизнь движения полна

не ровен час меня кретина

недосчитается она

как будет жаль мгновений вялых

что ел всегда и длинно спал

что жил в коротких интервалах

а мог бы чаще но не стал

здесь время вспучится как тесто

на черной чешуе земной

и будет в нем пустое место

уже не занятое мной

у круч кидрона на поверке

пузырь в кромешной тишине

другому трупу не по мерке

но и без надобности мне

«шесть лет плашмя а на седьмой с утра…»

шесть лет плашмя а на седьмой с утра

как выгравировала в мышцах память

учись ходить сказала медсестра

послушался и стал учиться падать

маршрута метр не по зубам второй

но стисни и по хлипким спинкам коек

как ас в дыму на бреющем порой

вдоль фюзеляжей лидок или колек

не одолел попробовать опять

еще рывок и снова в штопор вроде

ходить впервые это как летать

но не во сне а при честном народе

была палата слишком широка

и с пола подметенного опрятно

снимали деликатно как жука

перевернут и я взлечу обратно

я понимал что надо жить спеша

лицом вперед на то и ног не две ли

как вертикален мир ликуй душа

а где стена то в ней бывают двери

врезался в стулья застревал в углу

где плавилась чужих обломков груда

и вот иду покуда не умру

я помню вас я не забыл откуда

в зеркале

в стекле заматерелый дед

добычу молодую

в таверну тащит на обед

гляжу