Революция и Гражданская война в России 1917—1922 - Рой Александрович Медведев

историческим несчастьем, она не имела никаких объективных задач и отбросила Россию культурно и морально на несколько столетий назад»[229]. Известный русский философ и писатель Иван Ильин, высланный из Советской России в 1922 году, писал, вспоминая Россию начала века: «Прежней России нет… Это был неокрепший, но крепнущий и здоровеющий организм. Богател достолыпинский и столыпинский крестьянин-собственник. Умственно рос и креп рабочий. Развивалась промышленность высокого качества. Слагался и креп русский национальный капитал. Расцветала могучая кооперация. Море просвещения изливалось на все слои народа. Интеллигенция изболевала соблазны безбожия и слепой оппозиционности. Суд идейный, честный и неподкупный. Отдельные отрасли управления далеко опередили Европу. А о чиновничестве Столыпина берлинский профессор Зеринг писал: “Это европейская образцовая бюрократия, люди идейные, убежденные, знающие, честные, инициативные, любая страна могла бы позавидовать такому кадру”. Все это было; и всего этого нет… Русский народ выйдет из революции нищим»[230].

И. Ильин описывал в данном случае миражи эмиграции двадцатых годов, а отнюдь не реальную Россию начала века, в которой уже в 1905–1906 годах бушевали революционные страсти. Основным социальным противоречием в России начала века являлось противоречие между крестьянством и помещиками, сохранившими и после отмены крепостного права большую часть своих огромных владений. Вероятность революции была в этих условиях столь очевидной, что это видели и некоторые монархисты. Царский режим внутренне ослабел, утратив многие из своих нравственных, идейных, политических и религиозных опор. Происходила явная почти для всех деградация династии, представленной таким слабым монархом, как Николай II, и его тяжелобольным сыном. Поразительно низким было влияние в стране православной церкви. «Истина вынуждает меня сказать, – писал А. Солженицын, – что состояние Русской церкви к началу XX века, вековое унижение ее священства, пригнетенность от государства и слитие с ним, утеря духовной независимости, а потому утеря авторитета в массе образованного класса, в массе городских рабочих, и самое страшное – поколебленность этого авторитета даже в массе крестьянства – это состояние Русской церкви явилось одной из главных причин необратимости революционных событий»[231].

Следует отметить, конечно, что уже после революции 1905–1907 годов и после создания Государственной думы Столыпинские реформы позволили российскому обществу ненамного отойти от пропасти социальной революции. В недрах общества ускорились процессы обновления, быстрее развивалась промышленность и торговля, увеличивался объем сельскохозяйственного производства, развивались наука, образование и культура. Социальные противоречия и центробежные силы в империи были велики, но их еще можно было держать под контролем. Россия вряд ли могла пройти без потерь даже первую четверть нового века, однако она могла сохраниться как великая европейская держава и как конституционная монархия. Война 1914 года, к которой страна не была готова и которая мало отвечала интересам России, нарушила баланс сил в государстве и привела к крушению. Об этом говорил не только Солженицын в своей эпопее «Красное колесо», но и Ленин отмечал, что если бы не война, Россия еще долгое время могла бы просуществовать «без революции против капиталистов. При войне это объективно невозможно…»[232]

Даже в окружении царя были люди, предупреждавшие о гибельности возможной войны с Германией: известна записка на этот счет бывшего министра внутренних дел Петра Дурново. Надвигающаяся война, писал Николаю II этот дальновидный чиновник, вызовет в побежденных странах революционные политические и социальные потрясения. И Россия отнюдь не застрахована от этого. «В случае военных неудач социальная революция в самых крайних ее проявлениях у нас неизбежна. Начнется с того, что все неудачи будут приписаны правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная против него кампания, в результате которой в стране начнутся революционные выступления. Эти последние сразу же выдвинут социалистические лозунги. Побежденная армия окажется слишком деморализованной, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и оппозиционно-интеллигентские партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые. Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже представлению»[233]. П. Дурново умер в 1915 году, не увидев – насколько точно исполнились его прогнозы.

Самодержавие не являлось чуждой российскому обществу формой власти. Оно имело опору среди дворянства и буржуазии, среди зажиточной части крестьянства и казачества, среди духовенства и чиновничества. Такой проницательный социал-демократ, как Л. Мартов, писал еще в 1904 году: «Самодержавие не висит в воздухе. Не выражая собою, как политическая форма, социального господства того или другого класса, оно в процессе борьбы за свое существование срослось интересами с определенными группам имущих классов и в своей политике, через все свои шатания, приспособилось к интересам этих групп»[234]. Уже война 1904–1905 годов с Японией, закончившаяся поражением России, оттолкнула значительную часть среднего крестьянства. Поражение в мировой войне вбило клин в союз монархии и основных имущих классов России. Росло недовольство среди офицерского корпуса, даже в ближайшем окружении царя. Все более резкими и слышными всей стране становились речи кадетов и октябристов, националистов и прогрессистов, создавших в Думе «Прогрессивный блок» из 315 депутатов. Александр Гучков и Павел Милюков, Василий Шульгин и Михаил Родзянко – вот в ком царь и царица видели зимой 1916/17 года своих главных политических противников. Эти люди не хотели падения самодержавия, они стремились к компромиссу с царем и монархией. Некоторые из националистов были готовы даже к сепаратному миру ради спасения самодержавия, но большая часть Думы стремилась к «войне до победного конца». Однако было очевидно, что без серьезных изменений в системе внутренней политики и военного руководства Россию ждет поражение в войне и почти неминуемая революция. Уступки Думы обществу были возможны еще за два месяца, даже за один до революции. Дядя царя великий князь Алексей Михайлович (1866–1933), занимавший странный по тому времени пост главнокомандующего военно-воздушными силами России, писал Николаю II: «Мы переживаем самый опасный момент в истории России, вопрос стоит: быть ли России великим государством, свободным и способным самостоятельно развиваться и расти, или подчиниться германскому безбожному кулаку… И в это святое время, когда мы все держим испытание на звание человека, в его высшем понимании, как христианина, какие-то силы внутри России ведут Тебя и, следовательно, Россию к неминуемой гибели. Я говорю Тебя и Россию вполне сознательно, так как Россия без царя существовать не может, но нужно помнить, что царь один править таким государством, как Россия, не может, это надо раз навсегда себе усвоить, и, следовательно, существование министерства с одной головой и палат совершенно необходимо… немыслимо существующее положение, когда вся ответственность лежит на Тебе и Тебе одном… Правительство своими действиями готовит революцию, которой народ не хочет. Но скоро у народа уже не будет другого выхода. Мы присутствуем при небывалом зрелище революции вверху, а не снизу»[235].

Беспорядки в столице, которые принято считать началом Февральской революции, начались среди рабочих и работниц Петрограда 23 февраля.