Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

от тёмно-синего к серому, от серого к розовому. Первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, и кроны загорелись золотом. Где-то в лесу запела птица, одинокая, неуверенная, как будто проверяла, закончился ли кошмар.

— Почему?.. — спросил Дитрих, не поворачивая головы.

Я знал, о чём он спрашивал. Мёртвая и Живая вода стоила целое состояние и была практически невосполнимой. Я мог потратить её на себя. Мог оставить про запас. Мог продать за сумму, на которую содержат армию.

— Потому что вы мои люди, — ответил я. — И вы это заслужили.

Дитрих ничего не сказал. Повернул голову, посмотрел на меня. Карие глаза, в которых обычно жила тень насмешки, были пусты и тихи. Губы маршала дрогнули, и он кивнул. Один раз, коротко, после чего отвернулся к горизонту.

Больше ни один из нас не произнёс ни слова. Солнце поднималось, заливая светом поле мёртвых, и этого было достаточно.

— Ваша Светлость… — оторвал меня от мыслей голос подошедшего комтура фон Зиверта.

— Да? — поворачиваясь, к саксонцу, спросил я.

Тот пожевал губами и произнёс:

— Не знаю, правда это или нет, но один из послушников клянётся, что ночью до нападения Бездушных слышал шум вертолёта.

— Вот как?..

Глава 13

Послушник оказался молодым парнем лет двадцати, щуплым, с нервными движениями и глазами, которые постоянно метались по сторонам. Талант у него был редкий: усиление органов восприятия. Слух, зрение, обоняние работали в несколько раз острее обычного, и именно поэтому он услышал то, чего не услышал никто другой. Вертолёт. Низкий рокот винтов над лесом, задолго до того, как первые Трухляки вышли из-за деревьев. Я расспросил его подробно, уточнил время, направление, продолжительность звука. Парень отвечал уверенно, не путался, не додумывал. Звук шёл с северо-востока, длился около трёх минут, затем стих. Вертолёт сел или улетел дальше, определить он не мог.

Я отпустил паренька и несколько минут стоял на галерее, глядя на лес за стенами. Вертолёт перед Гоном. В глухом Пограничье, где ближайшая вертолётная площадка находилась в Угрюме, а следующая за ней в Москве. Кто-то прилетел в этот лес незадолго до того, как тысячи тварей двинулись на монастырь и острог. Совпадение? Не думаю.

К этому времени к монастырю подтянулись силы из Гаврилова Посада. Армейские фельдшеры и целители рассыпались по лазарету и дворам, помогая раненым рыцарям. Фон Брандт встретил их у ворот и охотно указал, где требуется первичная помощь.

Я нашёл Федота у северной стены, где гвардейцы разбирали снаряжение после ночного марша.

— Мне нужна разведка, — сказал я, подозвав к себе командира гвардии. — Двадцать километров от монастыря во все стороны, с упором на северо-восток. Оттуда шла волна. Ищите всё необычное: следы людей, техники, магии, артефактов. Обломки, гарь, воронки, примятую траву, колеи от шасси. Что-то привело сюда тысячи Бездушных, и это что-то должно было оставить физический след.

Федот кивнул и ушёл собирать людей.

Отдельно я связался со Скальдом. Ворон-фамильяр кружил над монастырём, лениво планируя в утренних потоках, и мой мысленный приказ заставил его встрепенуться. Я задал маршрут: расширяющиеся спирали от монастыря на северо-восток. Скальд покрывал территорию с воздуха быстрее любого пешего разведчика, а его глаза замечали детали, которые человек на земле пропустил бы.

Пернатый транслировал в ответ мысленный образ: дохлый ворон, лежащий посреди леса лапками кверху, а рядом табличка «Умер от усталости, потому что хозяин не умеет ценить кадры». Я послал ему образ горсти солёных орешков и кристаллов Эссенции. Ворон помедлил, взвешивая предложение, и нехотя развернулся к лесу, отправив на прощание: «Ладно. Если сдохну, похорони с орешками».

Пока ворон искал, я решил потратить время на то, что нельзя было откладывать.

Двор монастыря у часовни был залит утренним светом. Два длинных ряда тел лежали на каменных плитах, выложенные аккуратно, плечом к плечу, накрытые орденскими плащами. Белая ткань с серебряным крестом укрывала каждого павшего одинаково, и я не сразу понял, почему ряды выглядят иначе, чем я ожидал. Рыцари и Стрельцы лежали вперемешку, так, как стояли на стенах, а не разделённые на своих и чужих. Я спросил об этом Дитриха, шагавшего рядом.

— Мои люди сами накрыли Стрельцов плащами, — ответил маршал, не замедляя шага. — Без приказа.

Я промолчал. Слова здесь были лишними. Из случившегося несчастья родилось хоть что-то хорошее, после пережитого и рыцари, и Стрельцы почувствовали себя единым боевым братством.

Мы шли вдоль рядов, и рана в груди тянула при каждом вдохе тупой, навязчивой болью. Светов залечил её достаточно, и этого хватало, чтобы стоять на ногах и говорить, но каждый глубокий вдох напоминал о стилете, пробившем лёгкое несколько часов назад. Дитрих, напротив, выглядел отменно. Мёртвая и Живая вода сделала своё дело: лицо маршала обрело здоровый цвет, движения были уверенными.

Я останавливался у каждого тела. Маршал называл имена рыцарей, запинаясь лишь на тех, кого знал недостаточно хорошо. На Стрельцах он молчал, и тогда я запоминал лицо, чтобы позже сверить со списком. Каждое имя я складывал в память, как складывал всю жизнь, в обеих жизнях. Каждое имя становилось долгом, который мёртвые предъявить уже не в состоянии, а значит, помнить за них обязан я.

Когда мы дошли до конца второго ряда, я остановился и повернулся к Дитриху.

— В Угрюме стоит каменная стела. На ней высечены имена всех, кто погиб, служа мне, с того времени, когда Угрюм был ещё мелким острогом на краю леса. Охотники, дружинники, Стрельцы, гвардейцы. Имена рыцарей и Стрельцов, павших при обороне монастыря, будут выбиты на ней. Все, без разделения на своих и чужих.

Дитрих прошёл несколько шагов молча. Потом негромко произнёс:

— Зиглера первым. Хенрик это заслужил.

Я кивнул.

Обход закончился, но мы не ушли. Каменная скамья у стены часовни оказалась единственным местом во всём монастыре, где можно было сесть и не мешать людям, которые работали вокруг. Раненых перевязывали, геоманты формировали временные заплатки в проломах, закрывая каменные трещины свежей породой. Фельдшеры несли носилки к лазарету, сержанты считали боеприпасы, кто-то волок бочку с водой к южной стене. Жизнь продолжалась, грубая и деловитая, как всегда бывает после сражения. У скамьи было тихо.

— Расскажи мне о Зиглере, — попросил я.

Мне было важно знать о человеке, чьё имя первым появится на стеле.

Дитрих прислонился спиной к стене часовни и какое-то время молчал, разглядывая носки собственных сапог.

— Когда я с ним познакомился, мы были молодыми послушниками, но уже тогда