Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

Я лишь кивнул, показывая, что слушаю. Люди рассказывают такие вещи только тогда, когда готовы, и любое неосторожное слово ломает хрупкую воздушную конструкцию, которую они выстраивают из памяти.

— В восемнадцать я получил первый отпуск. Поехал домой. Обнаружил, что дальних хуторов на краю болот больше нет. Недавний Гон зацепил отцовские владения краем. Поместье уцелело, каменные стены, защитный барьер. Часть арендаторов — нет. Несколько семей, тридцать с лишним человек. Никакой техники, никаких двигателей и машин, ничего, что по доктрине должно было привлечь Бездушных. Жили так, как мечтал мой отец: чисто, просто, по заветам предков. Мертвы все, как один.

Собеседник повернулся ко мне. Лицо его оставалось спокойным, голос ровным, но в глубине чувствовалась застарелая боль, которую он почти научился не показывать. Явно рассказывал об этом не в первый раз, по крайней мере самому себе.

— Я спросил отца: «Как же так?». Он молчал долго, глядя в окно на болота. Потом сказал: «Они утратили веру. Кто-то из них, должно быть, тайком пользовался запрещённым. Иначе зачем бы тварям идти именно туда?»

Маршал выдержал паузу.

— Я стоял и слушал, как мой отец объясняет, почему тридцать мёртвых людей виноваты в этом сами. Не Бездушные виноваты. Не князь, который не защитил, хотя исправно собирал налоги. Не доктрина, которая обещала, что «чистая» жизнь гарантирует безопасность. Виноваты мёртвые, потому что «утратили веру». И я понял тогда, что мой отец не злой и не глупый. Он просто выбрал верить, а не думать. Если факты противоречат вере, тем хуже для фактов.

Дитрих снова посмотрел на фламберг Конрада у стены.

— Я уехал обратно в Орден на следующий день. Больше не приезжал. Писал отцу редко. Он, вероятно, так и не понял, что потерял сына не в тринадцать лет, когда отправил в Орден, а в восемнадцать, когда обвинил погибших в недостатке веры. С того дня я решил, что никогда не позволю вере заменить факты. Ни вере в доктрину, ни вере в человека, ни вере в идею. Память о девочке с соломенными волосами, которая лежала среди тридцати мертвецов не позволила бы мне.

Маршал перевёл взгляд на ряды тел у часовни. Утренний свет падал на белые плащи, придавая им неземной вид.

— Я позволил себе усомниться. Не могу сказать, что мой комтур был чрезвычайно убедителен. Он человек прямой и честный, и потому задал вопрос, который напрашивался. Всю жизнь я тренировал в себе привычку сомневаться. Отец говорил: «Не задавай лишних вопросов, просто верь». Я делал наоборот и подвергал сомнению всё, во что можно верить. Вчера, когда мой офицер сказал, что вы нас бросили, я не смог от этого отмахнуться. Поступить так означало бы сделать то, что всегда делал мой отец. Закрыть глаза на неудобную возможность, потому что верить приятнее, чем думать. Я не умею доверять. Я проверяю. Всегда!

Тише, почти самому себе, он добавил:

— Те часы, пока я сомневался, люди на стенах это чувствовали, и это едва их не сломило. Я впервые понял отца. Он действительно не был глупцом. Ему просто было невыносимо жить в мире, где вера не защищает. Проще поверить, что мертвецы сами виноваты, чем признать очевидное.

Я подождал, пока он закончит. Потом улыбнулся.

— Ты ошибаешься, Дитрих. Ты ведь уже однажды поверил мне, — сказал я. — В Минске, когда на кону стояли жизни твоих собратьев. А вчера ты вышел один против Жнеца, зная, что я могу не успеть. Это поступок. Сомневающийся человек сидел бы за стеной. Так что не будь слишком строг к себе, маршал. Интуиция у тебя работает отменно.

Собеседник посмотрел на меня. Усмешка тронула его губы. Тёплая и живая.

— Маршал, который прячется за стеной, пока его люди умирают, не достоин зваться маршалом, — ответил он. — Это я у отца всё-таки взял. Не веру. Упрямство.

Разговор с Дитрихом прервал Скальд. Голос ворона-фамильяра прорезался через магическую связь, ехидный и довольный собой, как всегда, когда птица находила что-нибудь интересное.

«Хозяин, тут такое. Бросай своего тевтонца…».

Он ливонец, — мысленно перебил его я.

«Да какая разница, хоть японец. Лети сюда. Ну, или не лети. Оно никуда не денется, оно уже дохлое, как мазурка или телеграф».

Глава 14

Я закрыл глаза и переключил восприятие на ворона. Мир дёрнулся, перевернулся и выправился уже с высоты птичьего полёта. Скальд кружил над прогалиной в лесу, на которой лежал обгоревший остов вертолёта, а рядом с ним две монструозные мёртвые туши. Одна принадлежала Кощею, вторая, поменьше, Жнецу.

Скальд заложил вираж, снизившись метров до тридцати, и транслировал мне новую порцию впечатлений, перемежая их комментариями:

«Вот это да. Они притащили дохлого Кощея на вертолёте. И вертолёт тоже сдох. Хозяин, у твоих врагов с логистикой проблемы».

Я открыл глаза. Дитрих смотрел на меня с вопросительным выражением.

— Мой ворон нашёл кое-что на северо-востоке, — сказал я, поднимаясь со скамьи. — Продолжим позже.

Через два часа я стоял в центре прогалины вместе с командой. Время ушло на то, чтобы привезти сюда Арсеньева, которого перед этим подлатал Светов, залив сломанные рёбра целительской магией. Максим передвигался осторожно, придерживая левый бок, и морщился при резких поворотах, однако голова у артефактора работала ясно, а руки не дрожали.

Картина, открывшаяся перед нами, заслуживала внимания.

В центре поляны расплаталась туша мёртвого Кощея, отдалённо похожего на дерево. Причём мёртв он был задолго до того, как оказался здесь. Рядом с ним, в пятнадцати метрах, покоился обгоревший остов грузового вертолёта. Шасси было подломлено при падении, Оба ротора разрушены, и на борту я разглядел глубокие борозды от когтей.

Жнец, распластавшийся на краю поляны, атаковал машину в воздухе или при посадке. Фюзеляж выгорел почти полностью, от обшивки остался лишь каркас из перекрученных шпангоутов, почерневших и оплавленных. В остове виднелись стальные крепёжные тросы с такелажными скобами, которые, судя по расположению и длине, фиксировали тело Кощея при транспортировке. Кто-то подвесил мёртвую тушу в брюхе вертолёта и доставил её сюда, в глухой лес Пограничья.

Выжженная полоса тянулась от туши Кощея на северо-восток, в противоположном направлении от монастыря. Трава и кустарник в полосе шириной около метра были не просто обожжены, а превращены в серый пепел, и земля под ними имела характерный маслянистый блеск.