Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

Я двинулся вверх по лестнице, перескакивая через несколько ступенек за раз, попутно придерживая левый бок ладонью. Савва Михайлович посмотрел мне вслед, но ничего не сказал. Он видел и бурое пятно крови на майке под расстёгнутой курткой, и то, как я переношу вес на правую ногу при подъёме, и решил промолчать. Степенный мужчина с залысинами, служивший ещё при Веретинском, он умел определять моменты, когда вопросы неуместны.

На втором этаже у двери спальни сидел один из телохранителей дворцовой смены, привалившись спиной к стене. Увидев меня, гвардеец поднялся и молча отсалютовал. Я взялся за ручку двери, и в этот момент из-за неё донёсся приглушённый крик Ярославы, переходивший в тяжёлый, надсадный стон. Пальцы сжали латунную ручку до побелевших костяшек. Я постоял так секунду, выровнял дыхание и толкнул дверь.

Спальню заливал мягкий утренний свет из окна, выходившего на восточную стену. Тяжёлые портьеры были раздвинуты, чтобы впустить воздух. На прикроватном столике теснились склянки с настойками, стопка чистых полотенец, таз с водой и раскрытый кожаный саквояж Альбинони с инструментами. Итальянец стоял у изножья кровати в закатанных по локоть рукавах, без привычной театральности, сосредоточенный и молчаливый. Анфиса придерживала Ярославу за плечи, негромко приговаривая что-то успокаивающее. Её способность Эмпата забирать чужую боль в текущих обстоятельствах оказалась особенно актуальной.

Жена лежала на взмокших простынях, рыжие волосы прилипли к вискам, лицо бледное, с серыми тенями под глазами. Первые схватки начались больше тридцати часов назад, ранним утром предыдущего дня. Ещё Светов объяснял мне, что для первых родов это обычное дело: большая часть времени ушла на раннюю фазу, когда организм только готовится. Активные роды начались гораздо позже, уже ночью. Увидев меня, княгиня сфокусировала мутный от боли и усталости взгляд, но ничего не сказала. Потом сжала зубы и вцепилась в край простыни обеими руками, напрягаясь всем телом.

— Всё идёт хорошо, — не оборачиваясь, бросил Альбинони. Даже итальянский акцент куда-то делся, голос был ровный и деловой. — Голова уже показалась. Ещё немного.

Я подошёл к кровати и сел на край, не спрашивая разрешения. Анфиса отступила, уступая место. Ярослава перехватила мою руку и стиснула её с такой силой, что я почувствовал, как хрустнули суставы пальцев. Для женщины, которая не спала полтора дня и провела в родовых муках последние часы, хватка у неё была железная. Впрочем, у «Бешеной Волчицы» хватка была железной всегда.

Следующие минуты я запомнил урывками. Голос Альбинони, ровный и деловитый, направлявший Ярославу. Её прерывистое дыхание, переходившее в рваные выдохи на пике схваток. Мои пальцы, которые она сжимала до белых пятен на коже. Я смотрел ей в лицо и шептал что-то ободряюще-бессмысленное.

Тысячу лет назад Хильда рожала Астрид в Хольмгарде, позже ставшим Великим Новгородом. Я тогда тоже опоздал, вернулся из похода к самому концу. История повторялась с точностью, от которой сводило скулы.

Потом Альбинони сказал «Тужьтесь», и Ярослава закричала на выдохе. Следом за её криком раздался другой, тонкий, сердитый, пронзительный. Итальянец принял ребёнка, обтёр его полотенцем, бегло осмотрел и положил Ярославе на грудь. Мальчик. Красно-лиловый, сморщенный, с мокрыми тёмными волосиками, прилипшими к черепу, он орал так, будто его лично оскорбили самим фактом появления на свет. Возможно, забыли предупредить о том, что придётся покинуть обжитый домик.

Ярослава посмотрела на сына, и её лицо изменилось. Я видел, как княгиня моя жена ведёт людей в бой, как она фехтует, как убивает, как смеётся и как плачет и злится. Я ни разу не видел у неё такого выражения. Она прижала мальчика к себе и закрыла глаза, и по её щекам потекли слёзы, которых она, кажется, даже не заметила.

Альбинони тактично отвернулся, занявшись инструментами. Анфиса тихо собрала грязные полотенца и вышла, прикрыв дверь. Мы остались втроём.

Мальчик затих на груди у матери, время от времени причмокивая и шевеля крошечными пальцами. Я смотрел на его руку, на пять растопыренных пальцев, каждый тоньше мизинца, и чувствовал странную тяжесть в груди, которая не имела отношения к ране. Я отвык от этого ощущения. Потребовалась секунда, чтобы распознать его. Радость. Настоящая, неразбавленная, без примеси расчёта и без оглядки на последствия.

Ярослава открыла глаза, посмотрела на меня. Бледная, измотанная, с тёмными кругами и разметавшимися мокрыми волосами, она всё равно умудрялась выглядеть так, словно только что выиграла сражение. В каком-то смысле так и было.

— Итак… — произнесла она хрипло. — Успел. Значит, не Вениамин. Тогда кто?

Я посмотрел на сына. Мальчик спал, уткнувшись носом в материнскую кожу. Маленький, сморщенный, совершенно беспомощный. Мой сын. Наследник рода Платоновых, потомок Рюрика по обеим линиям, хотя вторую линию он узнает не скоро. Если вообще узнает. Время покажет.

Имя я выбрал ещё в машине, по дороге из монастыря. Память тела, чужая и своя одновременно, подбросила то, что я искал.

— Михаил, — сказал я.

Ярослава приподняла бровь. Возможно, она ожидала другого. Фёдор, в честь её отца, был бы красивым жестом. Владимир и Николай звучали державно. Она перебирала эти варианты в последние недели, я знал. Михаила я прежде не упоминал.

— Михаил… — повторила княгиня, пробуя имя на вкус. — В честь деда? — уточнила она, и в её голосе я расслышал осторожное удивление.

— В честь прадеда, — я откинулся назад, устраиваясь удобнее на краю кровати. Рана дёрнула при движении, но я не подал виду. — Отец рассказывал мне о нём. Михаил Платонов, последний в роду, при ком наше имя звучало так, что соседи предпочитали кланяться, а не скалить зубы. Маг от природы, из тех, кого больше не делают. Настоящий громовержец. Когда враги обложили родовое поместье, он защищал его, пока не пришла подмога. Говорят, перед боем он бросил своим людям: «Перед лицом смерти дорожат не шкурой, а честью». И отбился. Хоть девиз нашего рода «Власть куётся волей» пошёл от Радомира Платонова, основателя, но именно прадед воплощал собой эти слова.

Память тела услужливо подкинула остальное, то, что я не стал произносить вслух. Игнатий описывал своего деда так, как описывают людей, которые навсегда остаются мерилом для потомков. Великий маг, обладавший даром, от которого у соседних родов сводило зубы. Несгибаемый воин из тех, кто никогда не отступал. При нём Платоновых звали по имени-отчеству, приглашали на советы, считались с каждым их словом. Прадед любил повторять, что род имел огромные амбиции ещё до развала Империи и не собирался от них