Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

безупречно: тёмно-серая шерсть, едва заметная полоска, рубиновые запонки поблёскивали в синеватом свете мнемокристаллов. Суворин провёл пальцем по щегольским усам и повернулся к продюсеру.

Алла Викторовна Завьялова стояла рядом со скрижалью, на поверхности которой мерцали строчки сценария. Энергичная женщина лет тридцати, с собранными в тугой узел тёмными волосами и привычкой покусывать нижнюю губу в моменты сосредоточенности, она была одним из немногих сотрудников канала, чьей компетентности Суворин доверял безоговорочно. Завьялова не задавала лишних вопросов, не путала приоритеты и умела превращать его замыслы в готовый продукт с точностью хорошего часового механизма.

— Пройдёмся по структуре, — произнёс Суворин, забирая у неё планшет и листая страницы. — Первый блок, четыре минуты. Марина даёт контекст: краткая хронология действий Платонова за последний год. Захват Владимира, война с Муромом, аннексия Ярославля и Костромы, теперь вот Белая Русь. Подайте эмоционально, но не забывайте про даты и факты, пусть зритель увидит правильную картину. Второй блок, шесть минут. Свидетельства: боярские семьи, потерявшие земли и близких. Тут нужна самые яркие эмоции, Алла Викторовна. Вдовы, дети, слёзы. Вы подготовили записи?

— Естественно, — кивнула Завьялова. — Четыре из Костромы, два из Мурома, один из Ярославля.

— Отлично. Третий блок, восемь минут. Экспертный. Два профессора из Новгородской и Казанской академий объясняют, почему строительство Бастиона подвергает опасности жителей всех окрестных княжеств. Дайте им полный хронометраж, пусть развернутся. И в финале четвёртый блок: итоговый, три минуты. Марина подводит черту. Формулировки я передам ей лично.

Суворин вернул планшет продюсеру и позволил себе мимолётную улыбку. Давний эфир о конфликте с Академическим советом, больше года назад, был всего лишь разведкой: Платонов тогда приехал в Смоленск на интервью и переиграл Сорокину на её собственном поле, перехватив повестку и превратив обвинительный репортаж в рекламу Угрюма. Суворин запомнил тот вечер отчётливо. Он пригласил тогда ещё маркграфа в пентхаус после эфира, разложил шахматную доску, налил вина и попытался завербовать восходящую звезду для своего покровителя. Платонов выслушал, перечислил своих мёртвых врагов с будничной интонацией человека, читающего список покупок, и ушёл, оставив партию незаконченной.

Тогда медиамагнат допустил ошибку: принял прямолинейность Платонова за отсутствие стратегии. Полгода спустя стало ясно, что прямолинейность маркграфа и была его стратегией. Он не плёл интриг, не собирал коалиций, не подкупал чиновников. Он просто шёл вперёд с упорством осадного тарана, сминая всех, кто вставал на пути. Сабуров, Гильдия Целителей, Вадбольский, Терехов, Шереметьев, Щербатов, ливонский орден. Список имён и названий, каждое из которых ещё год назад внушало трепет, превратился в список покойников и узников.

Первый эфир о строительстве Бастиона несколько дней назад задавал вопросы. Второй должен был дать ответы.

Суворин одёрнул манжеты, проверил положение запонок и направился к выходу из аппаратной.

— Двадцать пять минут до эфира, Алла Викторовна, — бросил он через плечо. — Убедитесь, что оборудование откалибровано. Сегодня нас будет смотреть каждый маговизор от Мурманска до Астрахани.

Личный кабинет Суворина располагался в угловом крыле с панорамным остеклением. Медиамагнат прикрыл за собой дверь, активировал артефакт звукоизоляции на рабочем столе и набрал номер на магофоне. Потёмкин ответил после второго гудка.

— Илларион Фаддеевич, — Суворин сел в кресло, закинув ногу на ногу. — Фигуры расставлены. Партия начнётся через двадцать минут. Если всё пойдёт по плану, через час молодой князь обнаружит, что его конь и ладья были пожертвованы три хода назад, а он и не заметил.

Потёмкин ответил не сразу. В трубке слышалось негромкое позвякивание ложечки о фарфор: князь Смоленский пил вечерний чай и не собирался менять распорядок ради чьих-то нервов.

— Ришелье писал, что перо способно нанести удар, от которого не защитит никакая кольчуга, — произнёс он наконец, и голос его звучал так, будто речь шла о погоде или курсе немецкой марки. — Надеюсь, ваша Сорокина владеет пером достаточно тонко. Нужные мысли должны быть донесены так, чтобы у аудитории возникло ощущение самостоятельного открытия. Никакого давления, никакого обвинительного тона. Общественное мнение формируется мягче, чем вам кажется.

— Всё выверено, — заверил медиамагнат, разглядывая ночной Смоленск за стеклом. Огни делового квартала мерцали внизу, коммуникационные менгиры на крышах высоток пульсировали синими отблесками Эссенции. — Свидетельства подобраны, эксперты проинструктированы, формулировки деликатные. К полуночи каждое княжество будет обсуждать одно и то же.

— Деликатные… — повторил Потёмкин с мягкой интонацией, в которой, впрочем, угадывалось предупреждение. — Именно. Не переигрывайте. Достаточно посеять сомнения. Силовое урегулирование, если потребуется, возьмут на себя те, кому положено. Это уже другая плоскость разговора, к которой мы не имеем никакого касательства.

Связь оборвалась.

Суворин убрал магофон и задержал взгляд на собственном отражении в тёмном стекле. «Силовое урегулирование». Любимый эвфемизм Потёмкина. Князь никогда не произносил слово «война» вслух, словно это дурной тон, вроде ковыряния в зубах за столом. Другие князья объявляли войны, вели армии в поля, рубились на дуэлях за честь рода. Илларион Фаддеевич предпочитал другие инструменты. Статья в нужной газете стоила дешевле полка солдат и убивала вернее. Суворин знал это лучше, чем кто бы то ни было, потому что именно он контролировал подготовку этих статей, как оружейник затачивает клинки.

Медиамагнат поднялся, выключил артефакт звукоизоляции и вышел в коридор, целенаправленно шагая в нужную сторону.

Марина сидела перед зеркалом, и гримёр наносила последние штрихи пудры на её скулы. Пепельные волосы ведущей были уложены в безупречную причёску, карие глаза сосредоточенно изучали листки сценария, разложенные на столике. Увидев Суворина в отражении зеркала, она повернулась.

— Александр Сергеевич.

— Мариночка, — он привалился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, — как настроение?

— Рабочее, — ведущая вернулась к листкам. — Текст получила. Есть вопросы по третьему блоку.

— Слушаю.

— Тот профессор из Новгорода. Его аргументация по законам Содружества хромает на обе ноги. Любой толковый юрист разберёт её за пять минут.

Суворин оценил замечание. Сорокина всегда делала домашнюю работу, за это он её и ценил. Другая ведущая прочитала бы текст, не задумываясь о юридических тонкостях. Сорокина видела слабые места.

— Платонова в студии не будет, — напомнил он мягко. — Его адвокаты могут готовить какие угодно жалобы. Сегодня зрители услышат только нашу сторону. Когда ответ прозвучит через неделю, первое впечатление уже сформируется. А первое впечатление, Мариночка, как вы знаете, невозможно произвести дважды.

Ведущая кивнула, принимая аргумент. Суворин отлепился от косяка и подошёл ближе, остановившись за её креслом. Их взгляды встретились в зеркале.

— Вы сегодня не просто читаете текст, — произнёс он негромко, позволив голосу стать на