Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

Когда прадед умер, его сын получил то же имя, как благословение, а прожил с ним, как с проклятием. Имя великого предка, когда ты ему не соответствуешь, давит хуже любого врага. Игнатий говорил о собственном отце скупо: хороший человек, честный, работящий. Дар унаследовал настолько слабый, что лучше бы не унаследовал вовсе: достаточный, чтобы напоминать о том, кем он должен был стать, и недостаточный, чтобы хоть кого-то впечатлить.

Род при нём начал сползать вниз. Бояре, которые раньше кланялись, стали кивать. Потом перестали и это делать. Второй Михаил держал семью на плаву в эпоху угасания. Строил, зарабатывал, не жаловался. Именно он передал Игнатию строительное дело и привычку работать руками. Жил скромно, работал честно, умер небогатым, но никому не должным, оставив сыну фамилию, которая уже мало что значила, и ремесло, которое кормило.

Память настоящего Прохора хранила образ деда отчётливее, чем я ожидал. Старик с натруженными ладонями, широкими и шершавыми, как куски выделанной кожи. Он таскал внука на стройки и говорил: «Платоновы не попрошайки и не интриганы. Платоновы строят». Мальчишка-Прохор слушал и стыдился. Ему хотелось, чтобы дед был героем, великим магом, как прадед, а не просто хорошим человеком с мозолями на ладонях.

Дети не умеют ценить «просто хороших людей». Это приходит позже, когда сам попробуешь прожить жизнь, не сломавшись. Я же сквозь память Платонова видел в этом старике тип, знакомый мне по прошлой жизни: не конунг и не берсерк, а хозяйственник, без которого любая крепость развалится. На таких людях всё и держится, пока воины рубят друг другу головы за славу и почести.

Ярослава слушала, не перебивая. Она умела слушать, когда было нужно, хотя терпение давалось ей не без усилий. Я видел, как она чуть наклонила голову, прижимая щёку к макушке сына.

— Его сына тоже назвали Михаилом, — продолжил я. — Надеялись, что имя потянет за собой силу, но не срослось. Род при нём стал сползать вниз, и с тех пор в семье считали, что Михаил приносит неудачу. Отец назвал меня иначе, чтобы не повторять эту ошибку.

Ярослава перевела взгляд с меня на мальчика. Потом обратно.

— И ты всё равно выбираешь имя, которое в твоём роду считают несчастливым, — подытожила она без вопросительной интонации.

— Я не верю в несчастливые имена. Есть люди, которым не хватило сил их нести, — я коснулся крошечной ладони сына кончиком пальца. Мальчик рефлекторно сжал его всей пятернёй и не отпустил. Хватка оказалась на удивление крепкой для существа, которому не исполнилось и часа. — Нашему сыну хватит.

Я не стал объяснять ей остального. Того, что в этом имени я слышал кое-что ещё, чего она знать не могла. Сольвейг, моя мать из первой жизни, говорила: «Имя — это обещание, которое родители дают миру за ребёнка». Она любила такие фразы, простые и точные, которые застревали в памяти на десятилетия. Научившая меня играть на лире, читать руны и различать ядовитые травы от целебных, она прекрасно знала цену словам и обещаниям.

Прадед Михаил своё обещание выполнил. Его сын получил то же имя и не смог ему соответствовать. Род был слишком слаб, чтобы поддержать, дар угасал с каждым поколением, и один человек, каким бы упрямым ни был, не в состоянии удержать то, что рушится вокруг него. Второй Михаил нёс имя отца как ношу, которая оказалась ему не по плечу, и прожил честную жизнь в тени чужой славы. Это тоже чего-то стоило, хотя семья запомнила лишь то, что он не дотянулся до отцовской планки.

Теперь род достаточно силён. И отец у мальчика другой.

Ярослава долго смотрела на меня. Я знал этот взгляд. Так она смотрела, когда со всех сторон взвешивала чужое предложение, прежде чем ответить. Потом уголок её рта дрогнул.

— Михаил Прохорович Платонов, — произнесла она негромко, и в её голосе прозвучало одобрение. — Мне нравится.

Она закрыла глаза, откинув голову на подушку. Рыжие пряди разметались по белой ткани, и я подумал, что ей нужно отдохнуть. Больше тридцати часов от первых схваток до конца, и вряд ли ей удалось толком поспать за это время. Зато мальчик прекрасно посапывал у неё на груди, всё ещё сжимая мой палец. Я не стал его высвобождать.

Через минуту дыхание Ярославы выровнялось. Она уснула, разом, без перехода, как засыпают солдаты после долгого марша. Альбинони, бесшумно собиравший инструменты в углу, поймал мой взгляд и прошептал одними губами: «Поздравляю!». Потом подхватил саквояж и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остался один с женой и сыном.

За окном утренний Угрюм жил обычной жизнью. Перестук молотков со стройки на северной окраине, далёкие голоса торговцев, скрип телеги по каменной мостовой. Обычное утро обычного дня, в который родился мой сын.

Я осторожно высвободил палец из хватки сына, стараясь не разбудить ни его, ни Ярославу. Мальчик нахмурился во сне, причмокнул губами и снова затих, уткнувшись носом в материнскую кожу. Я поправил одеяло, накрыв Ярославе плечо, и опустился обратно на край кровати. Рана дёрнула привычной тупой болью, но я уже перестал обращать на неё внимание. Были вещи важнее.

За окном показался знакомый силуэт. Скальд сел на карниз, наклонил голову и внимательно уставился на ребёнка одним глазом сквозь стекло. Телепатическая связь донесла ехидное:

«Лысый. И красный. Вылитый ты после бани».

Я усмехнулся и показал ворону кулак.

* * *

Четверо суток спустя

Режиссёрская аппаратная «Содружества-24» занимала весь двадцатый этаж башни, и Суворин знал здесь каждый квадратный метр лучше, чем собственную спальню. Три ряда пультов с мнемокристаллическими панелями тянулись полукругом перед главной стеной, на которой двенадцать проекционных сфер одновременно транслировали сигналы записывающих кристаллов из всех студий. Два десятка техников-артефакторов сидели за пультами, подстраивая ракурсы и яркость проекций, регулируя потоки Эссенции в кристаллах-передатчиках. Воздух пах озоном и слабо гудел от магических контуров, питавших оборудование.

Александр Сергеевич Суворин стоял за спинами техников переднего ряда, заложив руки за спину, и наблюдал за тем, как пятая студия готовится к эфиру. Рабочие переставляли софиты, гримёр поправляла свет на гостевых креслах, оператор калибровал записывающий кристалл на главной стойке. Обычная предэфирная суета, которую медиамагнат видел тысячи раз и которая по-прежнему вызывала в нём ощущение приятного предвкушения, как у дирижёра перед первым взмахом палочки.

Костюм от лучшего портного Смоленска сидел