«Энергетическая вспышка»: Путешествие сквозь рейв-музыку и танцевальную культуру - Саймон Рейнольдс

Ли Ньюман и Майкла Уэллса, которые выпустили лавину рейв-гимнов под множеством псевдонимов и на разных лейблах: Tricky Disco, John + Julie, GTO, Signs of Chaos, Force Mass Motion, Church of Ecstasy и Technohead. Вершиной творчества Уэллса и Ньюман стал трек «Circles (Vicious Mix)» проекта John + Julie. Начинаясь с бешено кружащейся карусельной мелодии и вокала в духе крутящегося дервиша («round and round / turning around»), «Circles» обрушивает такой суббасовый рифф или разлом, что вся тусовка лейбла Warp Records рыдает навзрыд: фекальное, пердящее извержение низких частот, звук, похожий на плавящийся бетон.

Лейбл Kickin’ Records пошел еще дальше в воплощении идеи Паунда о хардкоре как о «роке будущего». От зубодробительных риффов до образов безумия, массовых сборищ и сатанизма (треки «You’re Going Insane» и «20,000 Hardcore Members» проекта Messiah, «The Exorcist» проекта The Scientist) — релизы Kickin’ действительно представляли собой настоящий «хеви-метал-хаус». В треке Wishdokta «Evil Surrounds Us» использовался сэмпл со злорадным воплем Акселя Роуза — «D’ya know where you are?!?» — из песни Guns N’ Roses «Welcome to the Jungle» («Добро пожаловать в джангл»), а группа Messiah в итоге подписала контракт с хард-рок-лейблом Рика Рубина American.

Аналогия между хардкором и «новым хеви-металом» была не лишена смысла. В звуковом отношении бельгийские и британские бруталисты вернули те средние частоты, от которых танцевальная музыка ранее отказалась в пользу усиления баса; те самые средние частоты, которые выдают перегруженные электрогитары. «Исторически люди, возможно, танцевали под бас, — говорил немецкий диджей Вестбам в 1992 году. — Но сейчас люди вопят именно под средние частоты… В техно-музыке их выкручивают все сильнее и сильнее… к тому же это самые агрессивные звуки, они глубже всего проникают внутрь и вызывают оцепенение…»

Здесь также прослеживались исторические параллели с роком. В конце шестидесятых и начале семидесятых британские группы вульгаризировали блюз, а их американские подражатели вульгаризировали эти вульгаризации, и где-то в этом процессе родился хеви-метал. В конце восьмидесятых темнокожие продюсеры из Чикаго и Детройта взяли тевтонскую электронную музыку и превратили ее в эсид-хаус и техно; в начале девяностых бельгийская и британская молодежь взяла эти элегантные, еврофильские звуки и породила мутантную форму — хардкор. Оскорбления, которыми осыпали хардкор ностальгирующие по 1988–1989 годам, были поразительно похожи на выражения, которыми потрясенные ветераны контркультуры встречали стадионный рок: напыщенный, протофашистский, деградировавшая версия благородной традиции. Точно так же, как зануды-пуристы блюза тосковали по Cream, содрогаясь от Sabbath и Zep, детройтские знатоки вздыхали по Деррику Мэю, содрогаясь при виде варваров эпохи после Белтрама. К началу 1992 года хипстеры вовсю возводили бастионы «хорошего вкуса» для защиты от хулиганских орд. Некоторые, в качестве досадного отголоска прогрессив-рока, сплотились под знаменем «прогрессив-хауса» (лейблы вроде Guerrilla и Hard Hands, артисты вроде Leftfield и Spooky); другие заговорили об «интеллектуальном техно» (B12, The Black Dog, Future Sound of London).

Противники хардкора упускали из виду важнейший исторический урок, который следовало извлечь из аналогии с «новым хеви-металом»: сегодня никто не слушает пуристский блюз-бум или прогрессив-рок-группы начала семидесятых. Зато презираемые многими Sabbath обрели бессмертие как один из важнейших источников альтернативной музыки восьмидесятых и девяностых, на которых молились все — от Black Flag и Butthole Surfers до сиэтлских гранжеров Nirvana и Soundgarden. «Зрелость» всегда была лишь одним из путей развития для музыки пост-эсидовой/детройтской диаспоры. Подобно тому как хеви-метал дистиллировал блюз-рок, хардкор взял саму суть эсида и техно (очищающую разум цикличность, стробоскопические синтезаторы, сотрясающие землю басовые частоты), огрубил её и усилил. «Плохие» наркотики (барбитураты вроде мандракса и кваалюда у металлистов в семидесятых, подозрительный экстази у хардкор-рейверов) помогали этим подросткам сосредоточиться на этой сути и обострить её. Для людей, выросших на клубной культуре с ее культом крутизны и избирательности, хардкор был кошмаром наяву. Но для ушей, воспитанных на роке, вроде моих собственных, звуковой экстремизм хардкора и его бунтарский пыл захватывали дух.

Примерно во время волны неприятия хардкора некоторые рейверы стали намеренно искажать написание и произношение этого слова, превращая его в ’ардкор — под стать грубому, заводившему толпу рычанию, с которым скандировались лозунги вроде «’Ardkore, you know the score» («Ардкор, ты знаешь правила»), что усиливало ассоциации этого звука с хулиганством и низами общества и превращало якобы неразвитый вкус безумного рейвера в предмет гордости. Но искаженное ’ардкор также подчеркивало тот факт, что это совершенно самостоятельный и абсолютно новый музыкальный жанр, а не какое-то ублюдочное ответвление. Вопреки заявлениям техно-пуристов, хардкор-рейв вовсе не летел по тупиковому пути шума и скорости: к началу 1992 года он пробил все преграды насквозь и мутировал в едва ли вообразимую новую форму музыки, находящуюся в световых годах от Детройта. И в основе этого звука будущего лежали вовсе не блипы или ментазм-риффы, а брейкбиты и сэмплы.

Монстры рейва

Пока ’ардкор правил андеграундом, в Великобритании уже сформировался рейв-оверграунд, воплотивший фантазию группы The KLF о «стадионном хаусе». В период с 1990 по 1992 год сложилась целая сеть коммерческих мегарейвов: Amnesia, Raindance, Kaos, Mayhem, Eclipse, World Dance, Heaven on Earth, World Party, Helter Skelter, Elevation, Fantazia, Dreamscape, Vision и многие другие. Эти масштабные мероприятия собирали толпы от 10 до 25 с лишним тысяч человек, которые всю ночь напролет танцевали в гигантских ангарах или под огромными, как цирк-шапито, шатрами прямо посреди полей. Флаеры обещали зрелище, на которое не пожалели денег («интеллектуальное освещение», четырехцветные лазеры, стробоскопические «цветы», зенитные прожекторы, светодиодные панели, тематические декорации сцены), аттракционы (надувные замки, ярмарки, банджи-джампинг, гадалок, аквагрим), палатки с едой и мерчем, а главное — невероятную громкость (звуковые системы мощностью 100 кВт с «сотрясающим кости басом»). Чтобы получить лицензию от местных властей, организаторы нелепо и лицемерно запрещали «нелегальные вещества» и обещали строгий досмотр и «твердую, но дружелюбную охрану». Двухчасовая очередь, унизительный обыск и угрюмый вышибала стали неотъемлемой частью рейв-опыта.

По мере того как рейв превращался в крупный бизнес, сам он трансформировался из зоны беззакония в высокоорганизованное пространство, запрограммированное на ваше удовольствие. Да и сама рейв-культура стала крайне ритуализированной. Появилась своя униформа — широкополые панамы, капюшоны, шерстяные шапки, белые перчатки, противогазы; свободная или тянущаяся одежда (широкие джинсы и футболки у парней, лайкра у девушек), а также аксессуары вроде свистков, пневматических гудков и флуоресцентных светящихся палочек. Хардкорная молодежь выработала хореографию геометрических танцевальных движений и развила целый свод наркотических премудростей — трюков для усиления действия экстази. Рейверы мазали голые торсы мазью Vicks VapoRub или дышали через ингаляторы; ментоловые пары якобы усиливали кайф и приближали приход. Травяные мази и панацеи