«Энергетическая вспышка»: Путешествие сквозь рейв-музыку и танцевальную культуру - Саймон Рейнольдс

обанкротилась, а PJ и Smiley яростно обличали якобы имевший место заговор музыкальной индустрии с целью вытеснить молодых чернокожих предпринимателей из бизнеса. Когда в 1994 году они вернулись в строй — ожесточенные, закаленные в боях и отчаянно продвигающие свой мини-альбом «Phuck the Biz» EP, — SUAD все так же твердили о своем, рассказывая каждому встречному, что SUAD могли бы стать вторым Motown.

Своей эстетикой закольцованных брейков и неочищенных сэмплов, корнями в культуре хип-хопа и регги-саунд-систем, двойственным отношением к экстази и уличной политикой выживания (на обложке своего дебютного альбома Dance Before the Police Come! они позировали в стиле кунг-фу — полуобнаженные, намазанные маслом и мускулистые) Shut Up and Dance заложили основу для джангла — субкультуры, которая разовьется из брейкбит-хардкора. Другие артисты на SUAD предвосхитили ключевые направления джанглового звукового спектра. Трек «Bogeyman» проекта Rum and Black с его перепуганным до смерти женским всхлипом «о нет, не ходи туда» и искаженными выкриками джазовой трубы был дарксайд-хардкором образца 1993 года avant la lettre. В таких треках, как «Illegal Gunshot», «Hooligan 69», «Spliffhead», «Wipe the Needle» и потрясающий «Mixed Truth», The Ragga Twins смешивали грубые би-бой-брейки, неистовую дэнсхолл-регги-читку и пугающие риффы евротехно, в результате чего с поразительной точностью предсказали влияние рагги на джангл-звучание 1994 года. А горько-сладкие, ведомые брейкбитом любовные баллады знойной певицы Николетт на альбоме Now Is Early предвосхитили джазовые направления, которые джангл начнет исследовать в 1995–1996 годах. В общем и целом, Shut Up and Dance оставили после себя колоссальное наследие.

Безумие «Ментазма»

«Я уверен, что постоянное воздействие усилителей и электрогитар... изменило химию моего тела... Все дело в близости электрического гула на заднем плане и просто в потрясающем ощущении прилива сил и могущества... Я был твердо намерен испробовать эти шумы на себе, словно ученый, проводящий эксперимент над собой, как доктор Джекилл...»

— Игги Поп, предвосхищая хардкор в своих мемуарах «I Need More»

По другую сторону Ла-Манша зарождалась иная версия хардкора: чертовски жесткая, белее белого, построенная на риффах, а не на пищащих звуках, и на искаженном шуме, а не на чистых линиях. Хотите верьте, хотите нет, но около полутора лет Бельгия правила миром техно. Коллективы, столь географически далекие друг от друга, как детройтский Underground Resistance и Manix из лондонского Доллис-Хилл, отдавали дань уважения таинственной стране Нижних Земель: UR выпустили сингл «Belgian Resistance», а Manix записали трек «Never Been to Belgium».

Однако семена нового звучания проросли где-то между Бельгией и бруклинским Нью-Йорком, где диджеи и продюсеры вроде Ленни Ди, Mundo Muzique и Джоуи Белтрама двигали рейв-музыку в более жестком и быстром направлении. Белтрам дважды совершил революцию в техно, еще не достигнув двадцатиоднолетия. Сначала — с треком «Энергетическая вспышка» 1990 года, за который я лично отдаю свой голос как за величайший техно-трек всех времен. Своим радиоактивным басовым свечением и пульсирующим закольцованным риффом «Энергетическая вспышка» затягивает в миазматический водоворот так, как ничто другое со времен первых эсид-хаус-треков. Вкрадчивый шепот бормочет «acid, ecstasy», словно дилер во тьме или голос вожделения в голове зависимого. Этот трек действительно звучит как наркотический «приход» спид-фрика, словно тебя подключили к электросети (неудивительно, что любители амфетамина говорят, будто они «под напряжением»).

Спустя годы я понял, что «Энергетическая вспышка» будоражит меня ровно по тем же причинам, что и песни The Stooges вроде «Loose» и «Raw Power». Протопанк и хардкор-техно — это безобъектный всплеск беспредметной агрессии: «первобытной силе некуда деваться... знать ничего она не хочет», как пел Игги. Вместо того чтобы быть формой самовыражения, это музыка как силовое поле, в котором личность растворяется, а субъективное сознание стирается без остатка.

Название второй классической работы Белтрама, совершившей революцию в жанре, — трека «Mentasm» 1991 года — могло бы стать синонимом другого излюбленного образа Игги: «O-mind» («О-разума»), парадоксального состояния сверхактивного забытья, в котором сливаются воедино самовозвеличивание и самоуничтожение. Созданный в соавторстве с Mundo Muzique и выпущенный под именем Second Phase, «Mentasm» оказался даже более влиятельным, чем ««Энергетическая вспышка»». Монструозное звучание «ментазма» — роящийся гул пчел-убийц, извлеченный из синтезатора Roland Juno Alpha, извивающееся, бурлящее циклоническое шипение, посылающее волны дрожащего, содрогающегося восторга по всей поверхности вашего тела, — распространилось по рейв-культуре подобно вирусу, заразив всех: от бельгийских, голландских и немецких хардкор-сообществ до британских брейкбит-артистов вроде 4 Hero, Doc Scott и Rufige Cru. «Ментазм-стэб» — взявший этот звук и превративший его в судорожный рифф, — стал великим объединителем хардкора, гарантированно вызывающим экстази-прилив.

Бельгийский комплекс неполноценности в сфере поп-музыки сошел на нет в конце восьмидесятых с началом лихорадки нью-бита, которая штурмом взяла хит-парады страны и какое-то время казалась следующим большим прорывом в Британии после эсид-хауса. «До нью-бита у бельгийцев не было шансов протолкнуть свои пластинки в наши собственные чарты, там полностью доминировала англо-американская музыка», — говорил Ренаат Ван Депапелире с лейбла R & S, выпустившего «Mentasm» и «Энергетическая вспышка». Нью-бит зародился, когда диджеи начали крутить пластинки в стиле гей-хай-энерджи на скорости 33 оборота в минуту вместо положенных 45, создавая жутковатый, вязкий трансово-танцевальный грув. В самый разгар этой лихорадки, вспоминал Ренаат, гентский клуб Boccaccio «был похож на храм. Все были одеты в черное и белое и танцевали этот странный, роботоподобный танец». Группы вроде Lords of Acid и A Split Second начали записывать треки с тем же жутковатым эффектом замедленного движения.

С течением девяностых темп вернулся к норме, а затем и вовсе ускорился, когда диджеи начали играть техно с выкрученным на максимум (+8) питчем на своих проигрывателях. Так родился местный хардкор, олицетворением которого стали лейблы вроде Hithouse, Big Time International, Who’s That Beat, Beat Box и Music Man, а также группы вроде Set Up System, Cubic 22, T99, 80 Aum, Incubus, Holy Noise и Meng Syndicate. Все они продвигали чисто бельгийский бренд техно с индустриальным оттенком, где мелодию вытеснил шум. В треке «Fairy Dust» проекта Set Up System (название, вероятно, отсылает к амфетамину) выделялся скрежещущий рифф, похожий на звук ногтей по школьной доске; он действовал как ластик для мозга, подчистую стирающий всё с доски сознания. В треке «Anasthasia» проекта T99 «ментазм-стэб» мутировал в то, что некоторые называли эффектом «бельгийского пылесоса»: пафосные взрывы безбожного диссонанса, звучавшие так, словно Carmina Burana исполнял хор киборгов-сатанистов.

Когда бельгийский хардкор наводнил Европу, захватив андеграундную рейв-сцену и проникнув в поп-чарты, техно-элита бледнела от ужаса перед брутализмом нового стиля. Со своими тяжелыми, скрежещущими, будто каменные глыбы, риффами и грохочущим битом треки вроде «Night