История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад

в неизвестное. «Кто научился умирать, тот разучился быть рабом» (Монтень, 70). В последнем высказывании речь идет о спонтанном исходе души из тела, разложении во все и ничто. Смерть — это последний опыт, подготовленный всеми предыдущими: «Смерти я отдаю плоды моих исследований. И тогда мы увидим, идет ли мое мышление от языка или от сердца» (Монтень, 70). На границе между жизнью и смертью языка оказывается недостаточно. Здесь болтовней не отделаешься, разве что создашь последнее великое произведение искусства — языком власти, уничтожающим всякую власть. Здесь начинается последняя духовная функция сердца. На пороге смерти язык уже сделал свое дело через речь и всевозможные выражения мысли и сформировал душу таким образом, что она уже готова отделиться от тела и освободиться от субстанции. Своей способности самоосвобождения Монтень дает очень высокую оценку: «Никогда еще не было человека, который был бы так основательно подготовлен к тому, чтобы уйти из этого мира, человека, который отрешился бы от него так окончательно, как, надеюсь, это удалось сделать мне» (Монтень, 72).

Сердце — орган жизни. Однако в то же время у Монтеня оно является функцией души и своей реакцией показывает моральные качества индивида. Тот, кто привык подавлять в себе спонтанные реакции сердца (сознания и совести), не очень-то готов к смерти. Теперь уже поздно переучиваться спонтанности и верности сердцу. Ибо мышление в контексте цели и средств обречено. Смерть никому не дано обмануть, в последнем акте комедии нельзя притворяться. Здесь надо быть самим собой. И прежде всего язык показывает, так ли это:

В этой последней сцене между смертью и нами нет места притворству. Здесь надо говорить начистоту и показать свое истинное лицо… И именно поэтому все наши остальные поступки в жизни должны оцениваться и исследоваться по сравнению с этим последним действием. Этот день — господин и судья над всеми остальными днями (Монтень, 69).

Смерть — это последний опыт, это в двойном смысле последний труд, завершение красивой души в чистой форме. Смерть становится венцом творения, каким должна быть жизнь для Монтеня.

Конечная точка нашего жизненного пути — это смерть, предел наших стремлений, и если она вселяет в нас ужас, то можно ли сделать хотя бы один-единственный шаг, не дрожа при этом, как в лихорадке? Лекарство, применяемое невежественными людьми, — вовсе не думать о ней (Монтень, 66).

Для Монтеня умереть — это глагол как активный, так и пассивный. Вплоть до самой смерти Монтень доводит вечную диалектику между действием и размышлением, между активным действием и пассивным. Жизнь — это, с одной стороны, то, что нам дано, то, что мы имеем для сознательного активного действия. С другой стороны, жизнь — это также действие и творение, стоящее над всеми другими творениями, цель, которая превосходит все остальные цели. И хотя Монтень пишет свои эссе для того, чтобы подготовиться к смерти, он (как и его последователь Ницше) вплоть до самой смерти все же остается человеком положительным, верным своему девизу: «Будь тем, что ты есть, будь таковым целиком, познай самого себя и имей доверие к природе, создавшей тебя таким, каков ты есть!»

Жизненная задача для Монтеня всегда диалектична: нужно принимать самого себя и вести себя так, чтобы можно было спонтанно освободиться от себя и всего своего. Дело жизни завершается в феноменальной телесной смерти, которая одновременно тяжела и легка, полна и пуста — полна, ибо освобождена от пороков. Согласно Старобинскому, жизнь, которую проживает и описывает Монтень, со стороны может быть вкратце представлена как взаимодействие дополняющих друг друга противоположностей:

За представлением о чем-то постоянном, за что мы безнадежно хватаемся, скрывается все время меняющийся смысл; за обманчивой видимостью прячется чудесное творение всей нашей жизни; за представлением о том, что жизнь пуста и бесполезна, возникает преходящее тело как место, в котором открывается сияющая истина: моя истина, простая и в то же время абсолютно неизбежная, уникальная, но составляющая часть универсальной природы, она невозможна для коммуникации, но участвует во всем человеческом сознании. Мы потеряли существенное в нашем существовании, но взамен нам вернули относительное и феноменально конкретное.

Скептицизм Монтеня, вытекающий из понимания того, что все человеческое относительно и может быть сконструировано многими различными способами, поднимает вопрос о терпимости к тому и другому, что довольно редко имеет место в истории. Время, в которое жил Монтень, с гражданскими и религиозными войнами, никак нельзя назвать толерантным. Однако Монтень и Ренессанс знаменуют собой первое выяснение отношений с абсолютизмом и фундаментализмом, что постепенно приводит к расширению индивидуальной и политической свободы и признанию всеобщих прав человека. Происходит перемещение центра тяжести от религиозного в сторону антропологического.

Это развитие достигает своего апогея в двух духовных направлениях европейской культуры, на которых все мы выросли, — эпохе Просвещения и романтизме. Какое из этих направлений нам больше по душе — вопрос чисто личных склонностей и мировоззрения. А вся борьба происходит, если выражаться метафорически, между головой и сердцем, между разумом и чувствами. Однако борьба между рационалистической традицией и романтизмом с его предшественниками и последователями происходит также вокруг метода или способа мышления. Этому обстоятельству обычно уделяют меньше внимания, но для нас оно и по сей день имеет решающее значение, поскольку способы мышления, на которых зиждется романтизм, — в особенности мышление по аналогии, представленное Монтенем и уходящее своими корнями в Античность и Средневековье — теряют свой авторитет в научной среде начиная с Ренессанса, затем на протяжении эпохи рационализма XVIII века и вплоть до позитивизма XIX–XX веков. А это очень важно не только для понимания природы сердца, но и для того, чтобы выяснить, может ли сердце вообще считаться источником познания.

В древнеегипетской культуре качества сердца имели решающее значение для возрождения умерших в потустороннем мире. Скарабей почитался в Древнем Египте как одна из форм солнечного божества. Его изображения служили амулетами и украшениями.

Согласно мифу Прометей дал человеку знания и умения, а также огонь, украв его у олимпийских богов. В наказание боги приказали Гефесту приковать Прометея к вершине скалы на Кавказе, где ежедневно орел Зевса клевал его в печень/сердце. Ночью рана заживала, а днем орел прилетал вновь и терзал его. Печень/сердце — символ страданий Прометея.

Гомеровский человек не мучился вопросом о том, где находится душа, поскольку считал ее лишь бледной тенью тела. Так, Ахилл, убив