История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад

а также природу, не считая их греховными, и полагала, что сексуальная жизнь священна, а эрегированный мужской член называла цветком, распустившимся в честь Творца. Она считала также, что „холодный мозг“ нуждается в „теплом сердце“ для поддержания гармонии в мире мыслей.

Эти христианские мистики были, как это ни парадоксально, довольно-таки реалистичными мыслителями. Они пытались найти ответ на вопрос о том, какие элементы и силы в упорядоченной системе мирозданья необходимы для того, чтобы поддерживать жизнь в равновесии и создавать условия для созидания добра. Они высоко оценивали роль женщины и считали женщину равноправной мужчине, а мужчину и женщину вместе — единым целым. Подобно Хильдегард, Парацельс помещает душу в сердце, которое бьется в такт с Божественным дыханием. Поэтому сердце — центр жизни вдвойне. Эту же традицию продолжает Якоб Бёме (1575–1624), который был, пожалуй, самым знаменитым христианским мистиком после Мейстера Экхарда (1260–1327). Бёме часто проводит параллель между сердцем и Солнцем. Однако мышление по аналогии, характерное для христианских мистиков и алхимиков, в ходе дальнейшего развития истории идей было вытеснено строго дуалистической трактовкой Декарта и механистически-причинным мышлением. А инквизиция обвинила Мейстера Экхарда в ереси по причине его пантеистических взглядов.

Путь мистиков к unio mystica идет через сердце. Это относится как к арабской мусульманской, так и к европейской христианской культуре. Среди окружающей нас тьмы мистик ищет источник света и откровения в пылающем сердце. Когда он или она (Хильдегард из Бингена была только одной из многих женщин-мистиков) закрывает глаза, то открывается внутренний ясновидящий взор и человек обретает способность прислушиваться к голосу сердца, переполняется великой страстью, в которой все сливается в одно большое переживание единства. Метафорика сердца ломает психологические и этико-экзистенциальные рамки. Сердце становится ключом к древней религиозно-мистической традиции так называемого священного (ноуменального) характера. Ноумен выше человеческого разумения, это нечто заманчивое и очаровывающее, но в то же время чрезвычайно пугающее, овладевающее человеком и не поддающееся контролю. По мере ослабления влияния христианства божественные ноумены перемещаются из соборов в величественный храм природы, и таким образом возникает основа для возвышенного преклонения перед природой, характерного для романтизма.

Ориентированное на принцип аналогии понимание природы и антропология также лишены дуализма, поскольку находятся под воздействием холизма Аристотеля, учения о четырех элементах Эмпедокла, теории жидкостей Гиппократа и учения Галена о темпераментах. Сангвинические (жизнерадостные) черты имели особенно положительный статус в Средние века и сохраняли его вплоть до эпохи романтизма, когда они стали синонимом сильной страсти в противоположность романтической меланхолии. Представление о том, что кровь и сердце являются центром мышления и жизни души, было в Средние века связано с представлением о крови Иисуса и создало небывалую в истории магию крови, что нашло свое отражение в живописи барокко.

Один из величайших парадоксов истории европейской культуры заключается в том, что символика крови и сердца развивается по нарастающей до Галилеева и картезианского дуализма и параллельно с ним, несмотря на недооценку чувств в этой традиции. Не только религиозный мистицизм и научное мышление по аналогии способствуют развитию этой сердечной истории. Еще важнее воздействие того феномена, который я назвал эмоциональным переворотом в эпоху рыцарства: он достигает новой кульминации в позднем Ренессансе, например в трагедии Шекспира „Ромео и Джульетта“ (1595–1596), первом современном изображении романтической любви. Ведь Шекспир начал писать в тот период, когда Монтень издавал „Опыты“, а Галилей делал свои революционные астрономические наблюдения. Декарт в это время был еще ребенком. Шекспир вкладывает новое содержание в метафоричность сердца в соответствии с новым пониманием сложной психики человека, появившимся в новом, свободном от догм времени.

ВИЛЬЯМ ШЕКСПИР И СЕРДЦЕ ТЬМЫ

                                      Смеясь, резвясь, я буду ждать морщин

                                      И лучше стану печень греть вином.

                                      Чем сердце воздыханьями морозить.

                                      Пристало ль человеку с жаркой кровью

                                      Сидеть подобно мраморному предку…

                                             Вильям Шекспир. „Венецианский купец“[54]

Вильям Шекспир (1564–1616) и Монтень, вероятно, в большей степени, чем Декарт, способствовали формированию образа современного европейца. В то время как Декарт создавал теорию о человеке, Шекспир показал, каков этот человек в жизни. Шекспир описывает то, что видит вокруг, все как есть, слово и дело, хорошее и дурное. Шекспир — первый современный глубокий психолог, раскрывающий различные движущие силы и мотивы поведения людей. Главное для Шекспира — сердце, ибо именно оно определяет поступки людей.

В своих поздних шедеврах Шекспир дополняет любовь, известную нам из сюжетов о Тристане, другими видами любви. Это касается загадочных трагедий „Гамлет“, „Макбет“ и особенно „Король Лир“ (ок. 1605–1606), где наиболее ярко отражено шекспировское представление о сердце. В „Короле Лире“ сердце выступает символом личной целостности в этическо-экзистенциальном понимании. В этой драме сердце разрывается не по причине эротической страсти или несчастной любви, а из-за предательства и безудержной жажды власти. Нет ничего хуже, чем предать любовь и доверие. В особенности если речь идет о любви родителей к своим детям (короля Лира к Корделии и Глостера к его сыну Эдгару) и детей к родителям.

В начале первого действия уже виден зародыш будущей трагедии, которая заключается в том, что король Лир настолько горд и самоуверен, что лишен способности к критическому суждению и признанию своих недостатков'. Он просит своих дочерей рассказать, как они его любят, чтобы отдать каждой соответствующую долю королевства, и оказывается не в состоянии различить фальшь и лицемерие в красивых высокопарных словах двух старших дочерей — Реганы и Гонерильи. В отличие от них, младшая дочь, у которой поистине сердечное имя — Корделия (cor — сердце), не в состоянии выразить свою любовь словами, ибо ее любовь выше слов. Язык не способен достоверно передать любовь ее сердца. Корделия не может вложить свое сердце в уста: „Увы, не в силах в уста вложить я сердце“[55]. Она знает, что существует разница между правдой сердца и языком, и говорит только то, что у нее на сердце. Однако ее сердце вмешает больше, чем можно выразить словами, и поэтому слова здесь бессильны. Однако Лир этого не понимает, н ярости лишает ее наследства и отдает все старшим дочерям Те же напыщенно клянутся в любви к отцу, хотя на самом деле его не любят, а Лир этого не понимает. Заблуждение и непонимание приводят постепенно, по мере того как раскрывается истинное отношение к нему Гонерильи и Реганы, к краху его замыслов и сводят Лира с ума.

Напряженность драмы нарастает, поскольку Лир — великодушный и доверчивый старик, который умеет любить и которого любят все персонажи, заслуживающие нашего уважения. Сначала он думает, что