История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад

как романтическая любовь есть любовь эгоистическая, а христианская любовь — это долг, глубокая шекспировская любовь связана, безусловно, с сочувствием и самопожертвованием. Эго наглядно демонстрируют Кент и Эдгар, делая все возможное, чтобы помочь тем, кого они любят, — Лиру и Глостеру, и прежде всего путем критических возражений. Они одеваются нищими и нанимаются слугами не для того, чтобы унизить себя, как это было в христианской традиции, а потому, что они достаточно аристократичны и благородны, чтобы отказаться от социального положения и карьеры и оказать сопротивление злу, чтобы спасти нечто более ценное. Их переодевание — чисто внешний акт, обусловленный ситуацией, в высшей степени рациональный и целенаправленный способ помочь в душевных испытаниях людям, которых они любят. В отличие от романтической любви, шекспировская человеческая любовь не ограничивается чувственными отношениями между мужчиной и женщиной; это также чувство, связывающее родственников и друзей. В шекспировской драме на место патетической романтической любви в качестве высших ценностей ставятся классическая дружба, филиа, и абсолютное уважение к человеку.

„Король Лир“ поднимает актуальный вопрос, который во все времена сопровождал страсть и любовь, а именно вопрос о том, делает ли любовь человека слепым или зрячим. Ответ звучит в „Короле Лире“ очень двусмысленно и выражается аллегорически соотношением между слепыми и зрячими. Парадоксальное отношение между слепой любовью и зрячей, или визуальной, любовью выражено буквально и образно в случае с Глостером. Пока он обладает зрением, он не видит, что Эдмонд его предает; он понимает это, только будучи ослепленным сообщниками Эдмонда. Один из кульминационных эпизодов драмы — сцена, когда зрячий, но духовно слепой Лир встречается со слепым, но понимающим все Глостером, который видит чувствами. Эта переоценка эмоционального чувственного познания по сравнению с холодным интеллектуальным зрением выражена также в самой последней реплике драмы, вложенной в уста Эдгара, а именно, что надо „быть стойким и говорить чувствами, а не словами долга“[58], то есть следовать велению сердца, как это делает Лир на протяжении всей драмы. Все, что он говорит и делает, идет от сердца. Блум называет это, намекая на Плотина, эмоциями или излучениями сердца, emanations of his wholeheartedness. Эта эмоциональность указывает путь к романтизму, который Шекспир предвосхищает.

Слепой, который все видит, сумасшедший, который умнее всех, и шут, который говорит правду, — таким образом Шекспир создает художественную форму, которая разрушает все клише и литературные шаблоны и делает драму „Король Лир“ шутовской пьесой о каждом из нас, ибо мы попадаем в такие же ловушки, как Лир и Глостер, и позволяем обманывать себя шутам и дуракам. Мотивов, причин, побуждений и желаний множество: некоторые из них высказываются, другие скрываются, одни достойны доверия, другие нет, они подменяют собой настоящие. Различить эти мотивы и познать суть другого человека невозможно, пока не знаешь самого себя. И поэтому „хорошего“ человека постигает такая же судьба, как и „плохого“, ибо он не в состоянии правильно истолковать мотивы. Лир не понимает других людей, потому что не знает себя самого, а Эдмонд не хочет быть самим собой и поэтому не становится никем, действуя разрушительно на себя самого и на других.

„Король Лир“ — драма столь бессердечная и, возможно, нигилистическая не только потому, что описывает несчастье, предательство, убийство и смерть, но и потому, что подвергает сомнению наши главные ценности, в первую очередь любовь. В „Короле Лире“ любовь несчастна и страдает, любовь сама — корень всего зла! Любовь не только бесполезна и опасна, но и разрушительна. Если бы Лир и Корделия не любили так высоко и бескомпромиссно, то не было бы трагедии. Чем больше любовь, тем сильнее трагедия. Любовь не лечит никаких ран, но наносит смертельную рану. Здесь нет ни искупления, ни примирения. Во многих отношениях Лир подтверждает жестокие слова критика XVIII века Самюэля Джонсона: „Любовь — это мудрость дураков и глупость мудрых“ („Love is the wisdom of fools and the folly of the wise“). Любовь, конечно, может своротить горы, но может и привести человека к смерти или превратить его в живой труп, как в случае с Эдгаром, к которому по наследству должна перейти английская корона. Задача исторического короля Эдгара состояла в том, чтобы очистить Англию от волков. В этом заключается кровавая ирония, поскольку жизнь научила его только одному, а именно, что homo homini lupus est[59].

Урок, который следует извлечь из этого, состоит в том, что любовь опасна, и соответственно нужно держаться от нее подальше. Однако это невозможно, поскольку именно любовь делает человека человеком и движет миром. Наивность и особенно разочарование, которое наступает после того, как наивность разоблачена, — лейтмотив драмы. Крушение иллюзий ведет к утрате надежд и нигилизму. Надежда умирает с Корделией, и драма достигает своего нулевого пункта — бессердечности, в личном, этическом и экзистенциальном смысле.

„УВЫ, НЕ В СИЛАХ В УСТА ВЛОЖИТЬ Я СЕРДЦЕ“

„Король Лир“ с новой силой поднимает этический вопрос о соотношении между словами и их содержанием. Ибо хотя литература — это искусство, все, у кого сердце на правильном месте, знают, что слова трогают нас и рассказывают о том, что такое быть человеком и из какого материала сделан человек. На это указывают слова, то есть мы понимаем, о каком материале идет речь, когда кто-то пытается выразить словами нечто дословесное и досознательное. Драма о короле Лире и Корделии зарождается именно там, где слова обнажают ахиллесову пяту человека.

Трагедия начинается с того, что Корделия не может „в уста вложить сердце“ (идеал для египтян), а Лир не понимает, что это значит: „Увы, не в силах в уста вложить я сердце“. Итак, сердце дает понять, что в человеке есть что-то такое, чего нельзя выразить словами, во всяком случае, в социальной жизни, где любовь ценится как средство для достижения чего-то другого. Однако проблематика идет еще глубже, гораздо глубже, чем стыд, связанный с выражением самого интимного и ценного внутри человека. Ибо это невыразимое есть сам человек. Вот насколько удалился европейский человек от гомеровского. Для Гомера тело — самость, аутос, то есть нечто внешнее; для Шекспира же это сложная одухотворенная целостность. И комплексная, и сложная. Это нечто новое также по сравнению со средневековым человеком и его чистосердечием. Сердце само по себе теперь пустое; это черная дыра, глаз урагана, находящийся посередине смерча и самого урагана одновременно, центр пересечения сил, в котором сходятся все линии, чистая функция тех сил, которые в совокупности образуют человека как интегрированное целое. Эта функция также представляет собой способность ощутить родство с чем-то важным