История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад

Таким образом, нам только кажется, что естественное в человеке представляет собой нечто постоянное. Ибо каждый раз, когда человек приближается к естественному, оказывается, что оно уже сформировано, что чистой человеческой природы не существует. Монтень утверждает даже, что в человеке не существует никаких следов общезначимой природы. Поэтому он делает парадоксальный вывод о том, что человек должен учиться естественному снова, например у животных. Ибо люди исказили природу таким количеством размышлений, что она стала изменчивой и специфической для каждого отдельного человека и потеряла свою неизменную и универсальную форму. Разум вмешивается повсюду, и все искусственное и неестественное становится нашей природой (книга II, глава 12). С помощью рассудка человек может противостоять естественному и манипулировать тем, что ему дано от природы, чтобы стать особенным.

Одним из первых в нашей культуре Монтень подчеркивает, что вторая природа человека (разум и воля) является не существенным, а видимым и что эта видимость есть не форма упадка или нечто неподлинное, а фактически собственная суть человека. В этом отношении Монтень предвосхищает Ницше. Маска — это лицо. Неразрывный парадокс процесса формирования человека состоит в том, что как только индивиду кажется, будто он нашел свою форму, эта форма поворачивается против самой себя и раскрывается как видимость. Это становится особенно ясно при использовании словесных формулировок в процессе познания, который для Монтеня есть самый основной процесс формирования личности. В тот момент, когда мы определяем себя, мы становимся своим собственным творением. Однако это творение кажущееся, поскольку все творения искусственны и могут быть заменены на другие творения: «Я изображаю, главным образом, мои размышления — вещь весьма неуловимую и никак не поддающуюся материальному воплощению. Лишь с величайшим трудом могу я облечь их в такую воздушную оболочку, как голос» (Монтень, 200). Человек становится реальным только как творение, которое может быть выражено с помощью языка. Однако в качестве существа, наделенного языком, человек становится двойственным и оборачивается против своего собственного языкового выражения. Посредством языка он компрометирует сам себя как существо последовательное. Однако иной альтернативы нет, ибо человек творит и может показать себя через свои творения и в этих творениях. Поэтому «Опыты» Монтеня — это нечто большее, чем литературный жанр.

Перед лицом подобной нестабильности Монтень делает упор на воспитание, поскольку первый этап формирования индивида происходит в детстве, с воспитанием, которое он получает в семье. У Монтеня особый взгляд на любовь родителей к своим детям: дети — это их творение, и в первую очередь не биологическое, а культурное. Родители формируют своих детей и условия их жизни для того, чтобы дети сами формировали себя в дальнейшем. Монтень сравнивает любовь родителей к детям с любовью ремесленника к своему творению, и здесь он реалистичен, совсем несентиментален и нециничен. Человек творит себя сам — таков сенсационный вывод Монтеня: «Каждый из нас до известной степени вкладывает себя в свое творение» (Монтень, 203). Цель человека в жизни — сформировать себя самого, так чтобы получилось произведение искусства: «Я приложил все усилия, чтобы сформировать свою собственную жизнь. Это мое занятие и моя жизнь» (Монтень, книга II, глава 37). Монтень предвосхищает и Гердера, и экспрессивность романтизма, и радикальную теорию самовыражения Ницше.

С точки зрения традиционного человека с его верой во внутреннюю изначально данную суть, находки Монтеня незначительны: то внутреннее ядро, к которому он постоянно обращает свой взор, пусто. Это недостаток познающего и познаваемого. Итак, в центре внутреннего пространства ничего нет. Монтень нигде не говорит о том, что́ он обнаружил внутри, куда он обращает свой любопытный взор. Чем дальше продвигается самонаблюдение, тем больше ускользает истинное эго. Оно сопротивляется любой объективизации: «Чем больше я занимаюсь самим собой и чем больше я узнаю самого себя, тем больше я удивляюсь своей бесформенности, и тем меньше я сам себя понимаю» (Монтень, книга III, глава 11). Здесь налицо расстояние между человеком классической эпохи и современным человеком. Это для Монтеня есть пребывание внутри себя самого и в то же время в каком-то неопределенном смысле отсутствие. Человек кажется отданным на произвол множеству своих масок, каковыми снабжают его реальная жизнь и язык. Везде происходит предательство истинного эго. Каждое срывание маски создает новую маску. В этой игре масок только тело и все телесное может дать стабильность нестабильному индивиду Монтеня и помочь ему обрести индивидуальность.

ТЕКСТ ТЕЛА И ТЕЛО ТЕКСТА

Создается впечатление, что в восприятии чувственного тела Монтень избежал негативного влияния средневекового христианства. Это связано с тем, что идеалы Монтеня — в Античности и греко-римской культуре тела.

Монтень излагает свое представление о теле, описывая собственное тело (а это он делает сплошь и рядом), в особенности свои многочисленные телесные недуги. Он обладает редкой способностью сообщать о своих болезнях и своем немощном теле, не делаясь навязчивым и не вдаваясь в излишние подробности, несмотря на некоторый налет ипохондрии и нарциссизма. Это опять-таки связано с его феноменологическим взглядом, который придает различным частям тела и органам чувств значение, выходящее за рамки отдельной личности. Метод, с помощью которого Монтень рассматривает свое собственное тело, становится одновременно демонстрацией его литературного и научного метода, который находится в противоречии с тогдашней медициной. Свой взгляд на медицину Монтень излагает в самом длинном из своих эссе — исповеди в защиту Раймона Себона («Апология Раймона Себона»).

Монтень настаивает на том, что его тело есть его собственное индивидуальное тело и как таковое никогда не может быть всеобщим или универсальным. Речь все время идет о «моем теле», а не о чем-то общем, что может подчиняться универсальным законам естествознания. Только сам индивид знает свое собственное тело. Личность человека связана с его телом. И ни одна из частей тела не является менее ценной, чем другие. Все без исключения части тела в равной степени делают индивида тем, кто он есть. Подобный взгляд на тело предвосхищает философию тела у Ницше и философскую антропологию XX века, которая делает упор на познаваемость тела.

Познать самого себя, в чем, собственно, и состоит цель Монтеня, — значит познать свое телесное существование. Классический идеал метафизики (ум) оборачивается своей противоположностью и становится классическим идеалом физики, то есть идеалом телесным: «Тот предмет, который я изучаю больше всякого иного, — это я сам. Это моя метафизика, это моя физика» (Монтень, 572). Физика становится метафизикой, и наоборот. Космос тела — это Вселенная в миниатюре. Поэтому познание мира осуществляется через познание своего тела. Лишь тогда, когда человек знает свое тело, он