Океан звука: Эмбиентный звук и радикальное слушание в эпоху коммуникации - Дэвид Туп

стрижки волос, выбрил просеку в лесу и проложил линию электропередачи. Эти образы очень сильны во мне. А еще — звук далекого поезда и то, как мы клали монетки на рельсы. Как их расплющивало, и как мы потом возвращались на них посмотреть. Детские забавы, но образы потрясающие. Прогулки на лодке по спокойному озеру. Заводские трубы вдали. Гамильтон в Канаде, где я вырос, — это город металлургов. Он немного похож на Питтсбург. Глухой зимней ночью вся эта промзона сияла, как рождественская елка, а из доменных печей валил густой дым. Огонь и дым. Из-за сильного холода, едва жар касался неба, он тут же превращался в клубы пара. Я обожаю эти картины. Индустриальные, но все же очень человечные образы».

от природы к музыке

В 1989 году Брайана Ино пригласили написать и исполнить новое произведение для освящения синтоистского святилища Тэнкава близ Киото. Настоятель монастыря был поклонником музыки Брайана и владел всеми его пластинками. В своих подготовительных заметках к выступлению Брайан размышляет о музыкальных эквивалентах значения святилища как приемника духовной энергии. «Мне пришло в голову, — писал он, — что имело бы смысл рассматривать выступление как способ улавливания, переваривания и последующего воспроизведения различных акустических явлений в долине». Он развивает идеи усиления и микширования звуков окружающей среды концентрическими кругами — от самого края долины до центральной точки самого святилища, предлагая использовать фейерверки, небольшие инструменты вроде трещоток и гудящих трубок, пар, горящие фитили, звуки работы и гудение ламп на диммерах. Позже он упоминает подход, использованный при записи On Land, и находит созвучие с наблюдениями Джозефа Кэмпбелла о синтоизме: «Живой синтоизм — это не следование какому-то предписанному моральному кодексу, а жизнь в благодарности и благоговении посреди тайны вещей... неверно утверждать, что в синтоизме отсутствуют моральные идеи. Базовая моральная идея заключается в том, что процессы природы не могут быть злом».

«Возможно, именно поэтому настоятелю нравятся мои пластинки, — размышляет Брайан. — Быть может, он чувствует, что в них уже есть нечто от синтоизма. Безусловно, само представление о непрерывном переходе от природы к музыке здесь как нельзя кстати».

континуум

В 1977 году Пол Бурвелл и я устроили шестичасовое выступление в огромном складском помещении на Батлерс-Уорф с видом на Темзу. Сегодня на месте Батлерс-Уорф расположены дорогие рестораны и прибрежные апартаменты, а в 1970-х годах это был лабиринт художественных студий, где снимал свои фильмы Дерек Джармен и играли на вечеринках самые разные музыканты — от Майкла Наймана до Wayne County & The Electric Chairs и The Rich Kids. Леденящий холод во время нашего дуэтного выступления замедлял наши движения, но понимание того, что у перформанса нет фиксированной длительности, означало, что каждый звук мог застывать в тишине, порой дополняемый далекими гудками со стороны реки. Тьма сгущалась, пока единственным источником света не остались проекции слайдов. Пол натянул фортепианные струны через все пустое пространство и подвесил к ним упаковочные ящики, бидоны для молока, стеклянные стержни и мусорные ведра. Я не помню, как это звучало, но в рецензии для Melody Maker Стив Лейк писал: «Игра смычком по струнам, щипки или даже простое скольжение пальцев по ним рождают самые необычные звуки. Подобно воющей обратной связи или пению морских коров (источнику, как вы помните, легенды о сиренах)». Послушать нас пришел Эван Паркер, который в то время все активнее исследовал увеличенную длительность звука и непрерывную музыку с помощью циркулярного дыхания и мультифонических техник игры на сопрано-саксофоне. Он предложил идею двадцатичетырехчасового концерта, который в итоге был организован в предпоследнюю ночь Music/Context — фестиваля средовой музыки, организованного мной в следующем году. Наша группа — Паркер, Бурвелл, я сам, Хью Дэвис, Пол Литтон, Пауль Ловенс, Аннабел Николсон и Макс Истли — играла тринадцать часов, пока мы не уперлись в стену истощения и непреодолимое ощущение, что добавить больше нечего. Оглядываясь назад, я думаю, что там было слишком много отвлекающих факторов и слишком много исполнителей. Лейбл Incus Records выпустил один-единственный альбом — Circadian Rhythm, — смонтированный из этих тринадцати часов.

тени

То, что сокрыто во тьме, невозможно различить, но ладонь ощущает легкое колыхание жидкости, пар поднимается изнутри, оседая каплями на ободке, а доносящийся вместе с паром аромат рождает тонкое предвкушение.

— Дзюнъитиро Танидзаки, «Похвала тени»

Небольшая компания в ресторане в Иокогаме: два звуковых скульптора — Минору Сато и Макс Истли, басист, управляющая театром, традиционная танцовщица, танцор буто, два нойз-музыканта — Масами Акита из Merzbow (а также автор проекта с великолепным названием Bust Monster и бондажных видео Kinbiken) и Фумио Косакаи из Incapacitants, плюс я сам. «Мистер Дэвид», — говорит господин Косакаи, джентльмен в черном костюме, сидящий на коленях напротив меня. Он низко кланяется и, с трудом подбирая несколько слов по-английски, заканчивает неопределенным: «Circadian Rhythm». Вопрос? «Incus Records», — отвечаю я, хмелея от саке и пива, испытывая легкую тошноту после того, как съел натто — ферментированное блюдо из соевых бобов пугающей липкости и запаха. «Чем вы занимаетесь?» — спрашиваю я, тут же удрученный своим жалким умением вести беседу. «Нойз-музыка», — отвечает он, изображая жестами нечто похожее на расчленение лося электропилой. «Максимальная громкость. Но звуки природы я тоже люблю».

На Западе подобная открытость к крайностям шума и тишины воспринимается как противоречие и списывается на клише о Японии либо рационализируется как следствие сложных этических и религиозных основ японских верований и поведения: синтоистского убеждения, что «процессы природы не могут быть злом»; конфуцианских добродетелей подражательного обучения и социального сотрудничества; буддийского догмата о том, что всё сущее есть Будда. Поэтому нравственные суждения и противопоставления, накладываемые на шум и тишину или человека и машину, в Японии выражены гораздо менее категорично. Пытаясь понять отаку — молодых технократических фанатиков, коллекционирующих информацию ради самой информации, — Карл Таро Гринфилд в своей книге Speed Tribes приходит к выводу, что «у японцев иные отношения с технологиями, нежели на Западе. Они смотрят на свой компьютер или телевизор просто как на еще один объект, подобный камню, дереву или кимоно, который принадлежит природе, а значит, и им самим». Вот почему в Японии нередко можно столкнуться с такими кажущимися странностями, как святилища, заваленные туалетными ершиками, или увидеть, как буддийские монахи молятся за упокой изношенных микросхем. Всё есть Будда.

Звуковой дизайн играет важную роль в постоянном движении, характерном для японской уличной жизни и общественных пространств, но природа зашифрована в микросхемах, а по зыбкому миру, об утрате которого сокрушался Дзюнъитиро Танидзаки, наносят