Командир КВ - Александр Анатольевич Айзенберг

хотя бы отремонтируют мои танки, не говоря про производство новых самоходок, тем быстрей я смогу отодвинуть линию фронта. Чудес не обещаю, но отодвинуть километров на 10 — 15 немцев от города реально. Тем более, что все свои резервы они бросят на ликвидацию пробитого нами коридора.

Февраль и март 1942 года слились для меня и моих людей в один бесконечный конвейер из копоти, мазута и морозного тумана. Бригада восстанавливала силы. По пробитому нами коридору за неделю проложили временную железнодорожную линию и в город пошли эшелоны с едой, медикаментами и топливом, а обратно вывозили больных, детей и женщин. Ленинград быстро возвращался к жизни, хотя немецкая артиллерия всё ещё продолжала свои методичные, жестокие обстрелы.

Кировский завод гудел круглосуточно. Рабочие, получив усиленный паек, творили невозможное. Мои мехводы и башенные стрелки дневали и ночевали в цехах вместе с инженерами, помогая собирать новые машины «под себя». Пока с КВ сняв двигатель и трансмиссию ремонтировали их, рабочие автогеном полностью срезали лобовую панель танка. Затем туда ставили новую броневую плиту, взяв за образец Т-34, причём увеличив её толщину до 90 миллиметров. Также меняли и орудия с башнями, вместо старых, ставили новые 85 миллиметровые и также в новую, литую приплюснутую каплевидной формы, правда вытянутой. Поставили и нормальную поворотную зенитную турель под тяжёлый пулемёт. Были и противокуммулятивные экраны, бронеплиты толщиной в 10 миллиметров.

В середине марта из ворот сборочного цеха с ревом выкатился первый КВ-1М. Он был ниже и стремительнее своего предшественника. Обтекаемая литая башня с длинным орудием, хищно поблескивала свежей краской трёхцветного камуфляжа и всё также с неё грозно скалилась на врага медвежья голова. А переработанная коробка передач позволила тяжелой машине разогнаться на заводском полигоне до невиданных ранее сорока километров в час без скрежета и поломок.

Но главным событием стал день, когда на испытания вывели первый прототип СУ-152. Рубка из толстой брони, причём сваренной из кусков металла под разными углами, делала машину похожей на насупившегося, готового к прыжку медведя-гризли. Когда грохнул первый выстрел из 152-миллиметровой гаубицы-пушки, у стоящих рядом цехов вылетели остатки стекол, а старая списанная баржа на реке, служившая мишенью, просто перестала существовать, разлетевшись в щепки.

Я стоял на полигоне рядом с Петровым, чувствуя, как от ударной волны дрожит земля. А затем СУ-100 с морской пушкой пробила на дистанции в 1000 метров вертикальную 150 миллиметровую плиту. Это было именно то, что мне нужно. Немецкие Тигры имели толщину лобовой брони в 100 миллиметров и как раз под вертикальным углом. Значит уже как минимум с дистанции в полтора километра, самоходки смогут их гарантированно уничтожать. При этом у самой самоходки лобовая броня составляла 100 миллиметров, причём под рациональными углами наклона. От оригинала обе самоходки отличали также наличие большого бортового люка с обеих сторон. В любом случае, если противник зайдёт ей в борт, то броня не спасёт, зато этот люк значительно ускорял и упрощал загрузку боекомплекта в машину, а также позволял экипажу в случае нужды быстро покинуть самоходку. Как только отстрелялась СУ-100, главный инженер спросил меня.

— Ну как, полковник? — прокричал главный инженер, зажимая уши. — Отдача в норме, катки выдержали и вторая самоходка пробила бронелист без проблем!

— Идеально, Василий Васильевич! — крикнул я в ответ. — То что нужно! Начинайте серию!

Мы готовились. Разведка докладывала, что немцы стягивают в район Тосно свежие танковые дивизии, спешно переброшенные из Франции. Фон Кюхлер готовил операцию по ликвидации нашего коридора. Но он еще не знал, что в ленинградских цехах уже выкованы стальные когти, которые разорвут его броню в клочья. Наступала весна сорок второго года.

Конец марта 1942 года выдался обманчиво теплым. Снег начал оседать, превращаясь в тяжелую, пропитанную водой кашу. Приближалась распутица, то самое время, когда любые наступательные операции обычно сворачиваются. Но мы не собирались ждать лета. К двадцатым числам марта Кировский завод совершил трудовой подвиг, который в будущем историки назовут невозможным. В строй моей бригады встали два батальона новеньких КВ-1М «Модернизированный» с новой 85 миллиметровой пушкой, батальон Т-34 с трехместными литыми башнями, правда со старыми орудиями и главное — тяжелый самоходно-артиллерийский полк, укомплектованный двенадцатью СУ-152 и двенадцатью СУ-100 на базе КВ.

Ленинград дышал через пробитый нами Шлиссельбургский коридор, как только за неделю проложили времянку, как сразу стали строить нормальную двухколейную дорогу с насыпью. Как раз за полтора месяца построили двадцать километров пути, что тоже можно было считать подвигом и чудом. Это лишь облегчило снабжение Ленинграда, но сам город всё еще находился под прицелом вражеской дальнобойной артиллерии. Немцы, закрепившись на юго-западных окраинах — в Урицке, Стрельне и Петергофе, — продолжали методично обстреливать жилые кварталы города. Кроме того, там, на побережье Финского залива, насмерть стоял отрезанный от Большой земли Ораниенбаумский плацдарм, сковывая значительные силы 18-й немецкой армии. Вся оборона Ораниенбаума держалась на батареях береговой обороны, чьи мощные орудия не давали противнику возможности сбросить наших бойцов в воды Финского залива.

Кстати, Севастополь также держался до тех пор, пока на его батареях береговой обороны были снаряды. Хотя конечно и от бойцов зависело очень многое, однако, когда там кончились снаряды, город быстро пал.

План, утвержденный командованием Ленинградского фронта, был дерзким: пока немцы ждут нашего удара на востоке, где мы должны попытаться расширить шлиссельбургскую горловину, мы наносим сокрушительный удар на западе. Власов так и не смог провести окружение части 18 армии немцев, но захваченный выступ держал крепко, и там сейчас наступило шаткое равновесие.

Наша задача была взломать укрепленную линию врага, отбросить немцев на 20–30 километров от города и соединиться с защитниками Ораниенбаума. Это позволит отбросить немецкие дальнобойные орудия от Ленинграда и прекратить его артиллерийские обстрелы.

На рассвете 24 марта мои «Бешеные медведи» вышли на исходные позиции в районе Лигова. Впереди, в утренней серой дымке, чернели немецкие доты, опоясанные рядами колючей проволоки и минными полями. За зиму противник превратил этот рубеж в настоящий бетонный лабиринт.

В шлемофоне затрещала рация: — «Берлога», я «Сокол-1». Готовность ноль. Ждем вашей отмашки. Это был майор Одинцов, командир полка тяжелых самоходок.

Я наблюдал за всем этим из своей КШМ, её сделали на базе лёгкого Т-50. Вернее от самого танка была только подвеска и трансмиссия с двигателем. Весь корпус был абсолютно новым, зато там был достаточно большой командный отсек с выдвижной стереотрубой, парой мощных раций, телефонным коммутатором и небольшим столиком для карт. Моя КШМ стояла в