Командир КВ - Александр Анатольевич Айзенберг

Если мы смыкали клещи, вся Тосненская группировка немцев оказывалась в гигантском глухом котле. До этого нашим войскам ещё не удавались такие операции.

Утро 21 апреля началось с симфонии бога войны. Тысячи орудий Ленинградского и Волховского фронтов одновременно ударили по немецким позициям. Небо расчертили огненные хвосты реактивных снарядов.

Земля еще ходила ходуном от разрывов, когда мои тяжелые батальоны пошли вперед.

Весенняя грязь летела из-под гусениц, залепляя смотровые щели, но модифицированные КВ-1М и самоходок, урча мощными дизелями, уверенно ползли вперед. Широкие траки, придуманные нами еще зимой, теперь спасали нас от весенней топи.

Немцы встретили нас отчаянным огнем. Фон Кюхлер стянул к Тосно всё, что у него было, включая знаменитые 88-миллиметровые зенитки Flak 18, которые он приказал использовать как противотанковые орудия. Именно они были главным кошмаром наших танкистов в сорок первом году. Правда в отличие от противотанковых орудий они были слишком высоки и заметны, и именно это помогало нам бороться с ними.

— «Сокол», я «Берлога». Вижу замаскированные позиции зенитчиков на опушке леса, ориентир — сгоревшая водонапорная башня. Дайте им прикурить, — передал я по рации, наблюдая в стереотрубу, как немецкие артиллеристы лихорадочно разворачивают длинные стволы своих «ахт-ахт» в нашу сторону.

— Принял, «Берлога». Работаем, — меланхолично отозвался Одинцов.

Мои «Зверобои» — тяжелые СУ-152 и СУ-100 не полезли в грязь передовой. Они остановились на небольшом возвышении, чуть позади наступающих порядков КВ и тридцатьчетверок. Короткая остановка, наводчики прильнули к своим прицелам. Немцы даже не успели сделать первый выстрел. Залп 152-миллиметровых гаубиц накрыл опушку леса с дистанции в полтора километра. Это была не стрельба болванками. Могучие осколочно-фугасные снаряды весом почти в полцентнера каждый с воем обрушились на немецкие батареи.

Взрывы были такой силы, что столетние сосны вырывало с корнем. Тяжелые немецкие зенитки вместе с расчетами, ящиками снарядов и тягачами просто стерло с лица земли. Опушка леса превратилась в дымящийся лунный пейзаж.

— Чисто. Вперед, Медведи! — скомандовал я.

Мы вгрызались в немецкую оборону тяжело, с кровью, метр за метром преодолевая размокшие поля и минные заграждения. Но нас было не остановить. Когда на второй день операции навстречу нам вышли немецкие резервные танки, пытаясь контратаковать во фланг, СУ-100 устроили им настоящий расстрел. Снаряды «Зверобоев» вскрывали немецкие T-III и T-IV, как консервные банки. Пехота противника, лишенная поддержки бронетехники и раздавленная огневой мощью наших самоходок и танков, начала сдаваться целыми ротами.

К исходу четвертого дня наступления, пробившись через череду заболоченных лесов, мой головной батальон вышел к северным окраинам Тосно. Немцы сопротивлялись с фанатизмом обреченных, понимая, что горловина мешка стремительно сжимается.

Я откинул верхний люк своей КШМ, прислушиваясь к канонаде. С юга, из-за пелены дыма, доносился гулкий, ритмичный грохот артиллерии. И это была не немецкая артиллерия.

— Батя! — в эфире прорвался радостный, срывающийся голос капитана Свиридова, чья разведрота просочилась за станцию. — Батя! Вижу наших! Лёгкие Т-70 с красными звездами прут с юга! Пехота кричит «Ура»! Это Власовцы! Вторая ударная!

Я сжал кулаки так, что хрустнули суставы пальцев перчатки. Мы сделали это. Спустя два часа на развороченной снарядами привокзальной площади Мги встретились авангарды двух фронтов. Мои закопченные, измазанные весенней грязью танкисты обнимались с пехотинцами 2-й ударной армии.

К моему КШМ лихо подкатил трофейный «Опель-Адмирал». Из него, не обращая внимания на чавкающую грязь, пружинисто выскочил генерал-лейтенант Власов. Его шинель была заляпана, но глаза горели триумфом. Он выглядел как человек, который только что выиграл главную битву своей жизни. Собственно, так оно и было.

— Ковалёв! — Власов подошел ко мне широким шагом и, неожиданно для всех, крепко обнял, похлопав по спине. — Герой! Ты понимаешь, что мы натворили, полковник? Мы захлопнули крышку гроба над их 18-й армией!

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, — я улыбнулся, глядя на него. Сейчас, в этой реальности, он был героем, спасшим Ленинград, а не предателем, висящим в петле во дворе Бутырской тюрьмы. История изменила свое русло и надеюсь Власов не попадёт снова в ситуацию, когда его попытаются сделать козлом отпущения. Всё же умелых генералов у нас пока не так много и он был одним из них и терять его мне не хотелось.

— Штаб Кюхлера остался там, внутри кольца, — Власов махнул рукой на восток. — Пять дивизий в полном окружении. И деваться им из этих болот теперь некуда.

Я посмотрел на восток. Немцы оказались в том самом капкане, который в моей прошлой жизни они устроили для нашей армии. Кольцо сомкнулось. Ленинградская битва была выиграна, и теперь мы могли диктовать врагу свои правила игры. Пять отборных немецких дивизий, остатки артиллерийских полков и штаб 18-й армии оказались заперты на небольшом пятачке болот и лесов между нашими армиями. Попытки Геринга наладить снабжение котла по воздуху провалились: наша зенитная артиллерия и истребители Ленинградского фронта устроили «Юнкерсам» настоящую бойню в весеннем небе.

Котел стремительно сжимался. Вторая ударная армия Власова давила с юга, методично перемалывая узлы сопротивления, а моя гвардейская бригада, усиленная свежими пехотными частями, кромсала немецкую оборону с севера.

В первых числах мая мы практически схлопнули котёл, причём по данным нашей разведки, там находился не только командующий 18-й армией генерал Георг Линдеман, но и сам главнокомандующий Группой армий «Север» генерал-полковник Георг фон Кюхлер, который имел неосторожность прибыть в котел незадолго до того, как мы захлопнули крышку, пытаясь лично организовать прорыв.

— Батя, они белые флаги вывешивают, — голос Свиридова в наушниках шлемофона звучал хрипло от усталости. Его разведрота уже сутки ползала по изрытым снарядами склонам высот.

Я прильнул к оптике командирской башенки. Из-за искореженных деревьев и бетонных надолбов действительно поднимались грязные белые тряпки. Немецкая артиллерия молчала уже двое суток, у неё просто закончились снаряды.

— Прекратить огонь. Всем батальонам — держать позиции. СУ-152 — орудия на прямую наводку, стволы не опускать, — скомандовал я.

Я откинул люк и высунулся наверх своей КШМ. Весенний воздух был пропитан запахом гари, сгоревшей взрывчатки и сырой земли. Из немецких траншей, медленно, по колено в грязи, начали выходить люди. Это были не те бравые, закатавшие рукава солдаты вермахта, которых показывали в кинохронике сорок первого года. Это была толпа оборванных, обмороженных за зиму и истощенных призраков в грязных шинелях. Они бросали винтовки в лужи и брели с поднятыми руками, безразлично глядя на стволы моих танков.

Из бункера показалась группа офицеров. Впереди шел высокий, худой