Мама для дочери босса - Елена Валерьева

— Майя…

— Что? Это правда.

Это, конечно, было правдой. И именно поэтому от неё снова стало неудобно и тепло одновременно.

Платье мы оставили. Лика победно выдохнула, как хирург после удачной операции. Майя потребовала немедленно отправить фото папе «для контроля эмоционального состояния». Я сопротивлялась ровно три минуты, а потом сдалась. Потому что, если честно, мне самой было любопытно.

Ответ от Арсения пришёл не сразу. И это бесило. Я уже успела убедить себя, что он занят, что не открыл, что, может, вообще отреагирует каким-нибудь сухим «хорошо», потому что мужчины его типа, вероятно, не умеют отвечать на свадебные платья без делового подтекста.

Потом телефон завибрировал.

Сообщение было коротким:

«Если вы выйдете ко мне в этом, я забуду половину клятвы».

Я перечитала один раз. Потом второй. Потом закрыла глаза и застонала в ладонь.

— Что? — оживилась Майя. — Что он написал?

— Ничего.

— Врёшь.

— Это не для детских глаз.

— Тогда точно хорошее.

Я закатила глаза. Лика уже откровенно улыбалась.

— Вы краснеете, — заметила она.

— Спасибо. Мне самой неясно, как это теперь остановить.

— Не надо останавливать, — авторитетно заявила Майя. — Это романтический цвет.

Прекрасно. Просто прекрасно. Я стояла в свадебном платье, краснела от сообщения будущего мужа и обсуждала цвет собственного лица с ребёнком, который был умнее половины взрослых вокруг.

Когда мы уже возвращались домой, Майя вдруг стала тише. Села на заднее сиденье, уткнулась в окно и минут пять молчала. Я сразу это заметила.

— Что? — спросила я.

Она не повернулась.

— Ничего.

— Заговорщица.

— Я думаю.

— О чём?

Она вздохнула.

— А если мама потом расстроится, что ты станешь женой папы?

Вот и всё. Опять. Ни один счастливый момент в нашей жизни не мог существовать без лёгкой тени чужой боли. И, наверное, в этом тоже была правда нашей семьи.

Я пересела к ней ближе.

— Майя, — сказала я тихо. — Чужие чувства — это не то, что ты должна носить на себе круглосуточно. Понимаешь?

— Но я же всё равно думаю.

— Я знаю. И это нормально. Но ты не отвечаешь за то, как взрослые переживают свои выборы. Даже когда тебе очень хочется всех спасти.

Она наконец повернулась ко мне.

— А если я всё равно хочу?

У меня защемило в груди. Потому что в этой фразе было слишком много от её отца. И, если уж совсем честно, от меня тоже.

— Тогда ты просто очень наша, — сказала я.

Она подумала. Потом кивнула.

— Ладно. Но если мама будет грустная, я всё равно её обниму.

— И это тоже можно.

Она вздохнула, прижалась плечом ко мне и уже спокойнее посмотрела в окно.

Когда мы вернулись, Арсений ждал нас в холле. И, господи, по его лицу было видно: да, сообщение он писал не в шутку. Он посмотрел на меня так, будто платье уже стоит перед ним живьём, а не на фотографии. И именно это было хуже всего.

Потому что от такого взгляда у меня мгновенно сбивался весь внутренний баланс.

— Вы долго, — сказал он.

— Мы выбирали мою будущую судьбу, — ответила я.

— И как успехи?

Майя гордо встала между нами.

— Всё под контролем. Ты будешь плакать, пап.

Он посмотрел на дочь, потом на меня, потом снова на дочь.

— Спасибо за поддержку.

— Не за что, — великодушно ответила она. — Я люблю драму, если она хорошо заканчивается.

И вот в этот момент я подумала, что наша свадьба уже не может быть просто церемонией. Она будет продолжением всего, что мы вытащили из хаоса. А значит — страшной, тёплой и настоящей.

Глава 51

Глава 51

Глава 51

Если в мою жизнь и должен был вернуться окончательный абсурд, то, конечно, накануне свадьбы. Утром мне позвонили из института. Я сначала даже не поняла, что голос деканского секретаря звучит так осторожно не из-за каких-то долгов или пересдач.

— Ева Сергеевна, добрый день, — сказала она. — У нас тут… странный запрос.

— Какой ещё запрос?

— Несколько журналистов пытались получить подтверждение, что вы бросили учёбу из-за отношений с Арсением Воронцовым.

Я застыла посреди кухни с чашкой в руке.

— Простите, что?

— Мы, разумеется, никому ничего не подтвердили. Но хотели предупредить.

Я закрыла глаза.

— Спасибо.

После звонка я несколько секунд просто стояла, не двигаясь. Потом очень медленно поставила чашку на стол, чтобы не разбить. Потому что внутри уже поднималось знакомое, горячее, разрушительное состояние. Не страх даже. Бешенство.

Арсений вошёл в кухню как раз в тот момент, когда я уже мысленно убивала примерно половину медийного пространства страны.

— Что случилось? — спросил он сразу.

Я молча протянула ему телефон с открытым сообщением от института. Он прочитал. Лицо не изменилось. Только я уже слишком хорошо его знала, чтобы не увидеть, как под этой неподвижностью всё в нём становится опасно жёстким.

— Я разберусь, — сказал он.

Вот тут меня и сорвало.

— Нет.

Он поднял взгляд.

— Что?

— Нет, Арсений. На этот раз — нет.

— Ева…

— Нет, дослушай. Я понимаю, что у тебя на всё один способ реакции — закрыть, задавить, уничтожить, выстроить оборону и сжечь всех на подступах. Но меня уже тошнит от того, что каждый раз, когда кто-то лезет в мою жизнь, ты встаёшь между мной и миром так плотно, будто я не человек, а что-то хрупкое и бессловесное.

Он смотрел очень внимательно. Не перебивая. И именно это дало мне договорить всё.

— Я не хочу, чтобы мои достижения, моя учёба, моя жизнь существовали только как приложение к тебе, — сказала я. — Даже если ты делаешь это из любви. Даже если из страха. Даже если из лучших побуждений. Я не хочу жить как то, что надо защищать. Я хочу жить как человек, который сам тоже имеет право встать и сказать: нет, вы меня не сожрёте.

Тишина.

Он очень медленно подошёл ближе.

— И что вы хотите сделать? — спросил он.

— Сама позвонить в институт. Сама написать заявление. Сама поговорить с преподавателем по дипломной практике. Сама вернуть своей жизни её имя.

— А я?

Вот это было сказано так тихо, что у меня внутри