Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина

известно, в 1934 году Чехословацкая Академия наук вела с графом Георгом Вельсбургом, владельцем замка Бродзяны близ Нитры, переговоры о приобретении у него альбома, заполненного собственноручными рисунками и автографами Пушкина. Альбом этот перешёл к графу Г. Вельсбургу по наследству, так как в числе его предков была баронесса Фризенгоф, сестра жены Пушкина, урождённая Александра Гончарова… Неизвестно, чем закончились эти переговоры. Есть только сведения о том, что приобрести этот альбом у графа Георга Вельсбурга хотел граф Гаррах, живший в Вене, который является, по-видимому, также собственником и других автографов Пушкина».

Далее шли просьбы советских писателей к чехословацким учёным «принять возможные меры содействия к переходу пушкинских рукописей в состав национального достояния русского народа».

Однако ещё в начале 1945 года граф Вельсбург отправил из Бродзян в Вену, в свой наследственный особняк, все фамильные ценности. Три тяжело гружённые товарных вагона до станции назначения так и не дошли… Бесценный багаж (нельзя исключить, что в числе тех семейных реликвий находился и альбом барышни Александрины с рисунками поэта и строфами его стихов!), увы, был утерян…

Кто знает, где и когда отыщутся те безвестные пушкинские автографы?! Помимо словацких Бродзян, исследователи называют Эрлаа, австрийское имение герцога Ольденбургского, чешский город Теплице, имения Граупен и Винздорф в Богемии, венгерскую столицу. Но и архив в Бродзянах хранит немало загадок для пытливых умов.

А ведь то, что заветный альбом в замке баронов фон Фризенгоф был, сомнений нет. Ведь не могла Азенька Гончарова, поклонница поэта, делившая с ним кров более двух лет, не попросить Александра Сергеевича украсить свой девичий альбом его стихами. Да и без альбомной культуры не представить ныне саму пушкинскую эпоху. Недаром дядюшка поэта Василий Львович велеречиво именовал альбом «памятником души»!

Верно, сей «памятник души» Александрины Гончаровой хранил посвящённые ей автографы и рисунки Пушкина, Василия Жуковского, князя Петра Вяземского и, бесспорно, Аркадия Россета.

Ведомо, Александр Сергеевич отнюдь не любил писать в альбомы уездных барышень иль светских дам:

Когда блистательная дама

Мне свой in-quarto подает,

И дрожь и злость меня берет,

И шевелится эпиграмма

Во глубине моей души,

А мадригалы им пиши!

Но совсем иное дело, когда речь заходит о близком человеке. Как отказать любимой свояченице в невинной просьбе? Как не порадовать и не занести в её «in-quarto», альбом в четверть листа, несколько приветственных строк?

В такой альбом, мои друзья,

Признаться, рад писать и я,

Уверен будучи душою,

Что всякий мой усердный вздор

Заслужит благосклонный взор…

Что и говорить, «благосклонный взор» далёких потомков заслужила всякая строчка великого поэта, любой росчерк его пера! Альбом Александры Гончаровой пытались разыскать многие соотечественники поэта. Ещё не отгремели победные салютные залпы, ещё шли жестокие бои за Вену и Прагу, а в Москве, голодной и неустроенной, уже озаботились поисками заветного альбома.

Одним из тех, кто вошёл с советскими войсками в освобождённые Бродзяны, был Николай Вильям-Вильмонт. Личность незаурядная: доктор филологических наук, переводчик-германист, автор трудов о немецкой классической литературе и философии. Перед началом Великой Отечественной он – доцент Литинститута. В совершенстве владевший немецким, Вильям-Вильмонт был, конечно же, востребован в Красной Армии. Пройдя дорогами войны, в самом её конце оказался в политуправлении Второго Украинского фронта, чьи войска и вели бои за словацкие Бродзяны.

Александра Николаевна Гончарова. Неизвестный художник. 1840‐е гг.

Чуда не случилось, альбома с пушкинскими автографами держать в руках Николаю Николаевичу не довелось. Но зато посчастливилось узнать от местных старожилов: герцогиня Ольденбургская сберегала альбом матери-баронессы! Давние те свидетельства стоят доверия.

Однако не только иноземные оккупанты преуспели в разграблении богатств старинного замка. Немало «посодействовали» тому и жители окрестных сёл, из осиротевшего замка растаскивались картины, мебель, выламывался дорогой паркет… А по вековым дубам и платанам в бродзянском парке прошёлся безжалостный крестьянский топор. Множество книг из домашней библиотеки постигла печальная участь: одни – пошли на растопку, другие – оказались выброшенными. Так из груды «ненужных» книг и бумаг случайно извлекли подлинник письма барона Густава фон Фризенгофа – его послание племяннице-мемуаристке о последних перед роковым поединком днях в доме на Мойке.

«Цветок засохший, безуханный»

Не иначе как фантастическим образом уцелели немногие реликвии в разграбленном замке, ведь в годы Второй мировой в нём разместились румынские солдаты, отнюдь не горевшие желанием сохранить убранство исторического дома. Кто знает, сколько мебели и книг пошло тогда на растопку печей и каминов?! По счастью, сбереглась одна диковинка – гербарий трав из михайловских рощ и лугов, собранный в августе 1841 года.

Тем летом в Михайловском вместе с детьми и с сестрой Александрой жила вдова поэта Наталия Пушкина. Там же, в пушкинской усадьбе, гостила и чета Фризенгоф. «Мы связаны нежной дружбой с Натой, и Фризенгоф во всех отношениях заслуживает уважения и дружеских чувств, которые мы к нему питаем», – сообщала об их приезде Натали брату Дмитрию.

Баронесса прекрасно владела карандашом, запечатлевшим милые семейные сценки: детей поэта за обеденным столом, маленького Гришу Пушкина, оседлавшего дубовый сук, Натали Пушкину, трогательно прислонившуюся к берёзке, и её дочь Машу.

Остались в альбоме Наталии Ивановны и шаржи на соседок из Тригорского. В один из августовских дней она сделала очередной набросок: располневшая, схожая с колобком Аннет Вульф в необъятно пышной юбке сидит, отвернувшись от художницы, явно не желая позировать (та, вероятно, делала шарж-набросок исподтишка), держа в руке платочек. Рисунок снабжен насмешливой подписью: «Anqe de Triqorsky» (Тригорский Ангел).

Ревность к былой обожательнице мужа, верно, ещё жила в сердце Наталии Николаевны. Вспомним, что у вдовы поэта хранились не только рукописи мужа, но и вся его переписка, письма Анны в том числе, ведомо о том было её подруге-баронессе. Отсюда и явная недоброжелательность к бедной Аннет.

Вскоре Наталия Николаевна принимает приглашение хозяйки тригорского дома. В то время у Прасковьи Александровны гостит дочь баронесса Евпраксия Вревская, воспетая Пушкиным милая Зизи.

Обе – и вдова поэта, и баронесса – искренне не желали понять и простить друг друга: у каждой нашлось бы достаточно оснований для смертельных обид.

И вновь Наталия Фризенгоф, рисуя портреты обитательниц дома, не поскупилась придать желчный комизм образу баронессы Вревской, та предстаёт на рисунках оплывшей и жеманной барыней. Безобидные на первый взгляд портреты-шаржи – но так и сквозит в них насмешка и открытая неприязнь! – донесли отнюдь не дружественную атмосферу той встречи: противостояние былых муз поэта не