История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

Но пока в 1947-м шли «репетиции» – имена «предателей» Роскина и Клюевой склонялись до бесконечности – начались «суды чести». Роскина и Клюеву не превратили в пыль – пока на примере «общественного суда» над ними было положено начало новому течению сталинской политической мысли – «борьбе с низкопоклонством перед Западом», скоро ставшей «борьбой с безродными космополитами».

Глава 7

Лето в «Томилино». Павлик

Лето 1947 года выдалось жарким. Снова мои родители и прежде всего мой отец, очень не любивший дачи, решил, как и в 1945 году, ничего не снимать, а устроить нас с мамой на всё лето в дом отдыха Министерства нефтяной промышленности «Томилино» недалеко от Москвы по Казанской дороге. Этот дом отдыха был бы не достоин даже упоминания, если бы мне не пришлось там встретиться с шестнадцатилетним парнем, очень интеллигентным, и милым. Он носил очки, что по тем временам было неоспоримым признаком интеллигента. Звали его Павлик. Он был старше меня на четыре года. В доме отдыха он находился вместе с матерью и младшей сестрой, примерно моей ровесницей. Отец Павлика работал в Наркомате внешней торговли и ещё до войны многократно ездил в Америку. Как ни странно, его отец уцелел в великие и малые «чистки» и продолжал работать в своём «Внешторге».

Узнав, что я занимаюсь на скрипке в доме отдыха даже летом и присматриваясь ко мне, он поделился своей тайной. Тайна Павлика заключалась в том, что он был… писателем! Да, да! Именно начинающим, но со своей темой писателем. Он дал мне прочитать для начала один свой роман, который назывался «Конец Ната Пинкертона». Это был детектив, вполне подражательный, из серии детективных рассказов и повестей из жизни американских гангстеров. Дал мне также почитать свои стихи. Они мне понравились меньше. Как-то я ему сказал, что на мой взгляд, по крайней мере по моим знаниям о Нью-Йорке, там нет крутых спусков и таких горбатых улиц, какие описаны им в его романе во время последней погони гангстеров за Пинкертоном. «Есть, есть! Ты просто не знаешь. Мой отец привёз много фотографий, книг и журналов, и есть там именно горбатые улицы – на самом Манхэттене!» Каково же было моё удивление, когда через 33 года я начал свою жизнь на Манхэттене в районе именно с такими горбатыми улицами – головокружительными спусками и длинными подъёмами! Я вспомнил Павлика.

Второй его вещью оказался роман или повесть из советской жизни. Это была ужасно мрачная история о нераскрытом убийстве молодого человека, жившего где-то в бараках на окраине провинциального города. Дома, которые бросили строить вскоре после войны, по выражению автора, должны были быть окончены «к концу 17-й Пятилетки»! На этих полуразвалинах издевательски колыхались красные лозунги, повествующие о счастливой жизни народа, призывы и тому подобная наглядная агитация и пропаганда. Я прочитал всё это с большим интересом, хотя повесть произвела на меня гнетущее впечатление, о чём сказал Павлику. Он немного забеспокоился и сказал: «Я тебе доверяю. Ты серьёзный человек. Не говори, пожалуйста, об этом никому, даже своей маме. Хорошо?» Я твёрдо пообещал ему это, и слово своё сдержал. Никто никогда об этом произведении в толстой ученической тетрадке не узнал.

Естественно, что у меня были «правильные» представления о «задачах литературы» – если и рассказывать о мрачных сторонах жизни, то уж как у Фадеева в «Молодой гвардии»: героизм, а потом, после войны – наше прекрасное настоящее и совершенно великолепное будущее! С этим для меня было всё более или менее ясно. Но повесть Павлика всё же заставила задуматься. Нельзя сказать, что о такой жизни я не слышал или ничего подобного не видел даже на окраинах самой Москвы. Но… но всё же это я видел, то есть я не был уверен, следует ли о такой страшной жизни писать. Павлик доверился мне, но что бы случилось, если бы на моём месте оказался кто-то другой, кто поделился бы своим открытием с родителями, а те с кем-то ещё? Павлик мог вполне легко и просто залететь в тюрьму, если бы кто-то прочёл его повесть. О его родителях нечего было и говорить. Когда мы все уезжали в Москву, я, к собственному моему удивлению, посоветовал Павлику никогда и никому свои сочинения не показывать, иначе… словом, несмотря на свои 12 лет, я дал ему серьёзный совет. Надеюсь, что он ему последовал. Больше я его никогда не встречал, но часто, когда стал взрослее, возвращался в мыслях к Павлику и задавал себе вопрос: «Что заставляет людей писать? Почему они не могут не писать?» Главный вопрос я до поры до времени не задавал даже самому себе – почему о такой жизни вообще нельзя писать? Ведь писание – это всего-навсего книга? Плохая или хорошая, но только лишь книга.

Понятно, что я тогда не знал о существовании Спецхрана в Библиотеке имени Ленина, не знал, что любые книги из-за границы никогда не доставляются адресатам, даже на иностранных языках, что люди, которым такие книги посылаются, как правило, берутся на заметку «теми, кому надо». Нет, таких вопросов я себе не задавал. Только в 70-е годы наступила пора «Самиздата» и «Тамиздата». До того времени было ещё четверть века! И всё же Павлик врезался в мою память. Я с удивлением обнаружил, что есть люди, даже молодые, почти мои сверстники, которые думают не как все! В моём случае это был Павлик, который писал не как все. Но главное, что я принял это как должное – есть люди, которые думают (раз пишут, значит так думают!) не как все, которые несмотря ни на что, несмотря на более чем устроенную жизнь со своими родителями, ни в чём не нуждавшиеся, в отличие от большинства людей оценивают окружающую нас жизнь совсем по-иному. Это было моей первой встречей с неподцензурными литературными опытами и проявленным в них свободомыслием. И с тем, что я понял только через много лет, что именно заставляло таких людей думать и чувствовать по-другому.

Это была человеческая совесть. Павлик был одарён ею значительно больше, чем среднестатистический человек. Хотя тогда, конечно, сформулировать это явление наличием обострённой человеческой совести я ещё не мог. Но и тогда даже встреча с таким необычным молодым человеком была очень важной в моём развитии и понимании окружающего мира.

Глава 8

Тяжкая ноша «буржуазной» собственности

Осень 1947 года ознаменовалась невероятным событием в жизни моей семьи: мой