История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

собрали многие миллионы долларов для нужд Красной Армии. Вполне понятно, что во время такой поездки контакты со всеми вовлечёнными в это дело организациями были ежедневными и необходимыми. ЕАК в то же самое время поставлял агитационные и пропагандные материалы для американских читателей, специально отбираемые и переведённые на английский с помощью переводчиков ЕАК. Всё это теперь хорошо известно, но никак не уменьшает трагедии всех членов Президиума ЕАК, вошедших в историю как «мученики 12 августа 1952 года». Эта мучительно длинная и кровавая история теперь отражена в десятках книг на многих языках мира и изданных стенограммах процесса ЕАК в 1952-м году.

Тогда же все терялись в мрачных догадках и, как казалось, абсолютной непоследовательности действий властей. На самом деле всё было детально продумано, а убийство было осуществлено по всем правилам уголовной техники. Самое потрясающее сегодня во всей истории убийства то, что организаторы и исполнители простого уголовного акта были награждены за его исполнение высшими боевыми правительственными наградами. Люди должны помнить имена этих «героев»-убийц:

Зам. Министра МТБ генерал-лейтенант ОГОЛЬЦОВ. С.И. и министр МГБ Белоруссии генерал-лейтенант ЦАНАВА.Л.Ф. – оба награждены за убийство орденом Красного знамени.

Орденом Отечественной войны 1-й степени (!) награждены, полковник ЛЕБЕДЕВ В.Е., полковник ШУБНЯКОВ Ф.Г. и старший лейтенант КРУГЛОВ Б.А.

Орденом «Красной звезды» были награждены: майор КОСЫРЕВ А.Х., и майор ПОВЗУН.

Можно и сегодня поражаться тому факту, какое огромное значение Сталин придавал убийству одного человека — еврейского актёра и общественного деятеля – если он даровал боевые награды, за которые ещё недавно люди на фронте проливали свою кровь в самом прямом смысле этого слова (в том числе и полмиллиона советских евреев), часто присваивавшихся даже посмертно, а теперь монаршей волей были дарованы участникам уголовного преступления! Это поражает воображение и сегодня.

Но самое замечательное произошло потом, уже после смерти тирана. А именно, как писал Кирилл Хенкин (*прим.1) по другому поводу – «а именно – не произошло ничего!» Ни один из убийц не понёс никакого наказания, кроме лишения орденов в ходе анти-бериевской чистки летом 1953 года. В конце концов ордена – всего лишь украшение отличившихся. Ну, отобрали ордена. Недолго Огольцов пробыл под следствием. А потом, уже при Хрущёве дело об убийстве Михоэлса вообще «спустили на тормозах». Один лишь Цанава умер в тюрьме в 1955 году при загадочных обстоятельствах. Остальные вышли на свободу никогда не понеся никаких наказаний, никогда не раскаявшись и прожили в полном довольстве до глубокой стрости.

Всё это мы знаем теперь. А тогда… тогда был страх, недоумение от всех событий и чувство абсолютной незащищённости пред грозной стихией преследований, вовлекавшей всё большее количество людей всех возрастов, общественного положения и профессий. Но и это было только началом…

* * *

Как и до войны во время «великого террора», несмотря на панораму грозных событий, жизнь продолжалась. Я по-прежнему был очень занят в ЦМШ, а отец пока ещё работал как дирижёр оркестра Кинематографии (пока – на ближайшие два года). Но начались собрания и у кинематографистов! На одном из таких осенних собраний долго перечислялись «грехи» моего отца – использование в фильмах музыки Иоганна Штрауса, Оффенбаха, галопов Дриго и других композиторов, сочинявших лёгкую музыку в 19 веке. «Низкопоклонство и космополитизм» были налицо. Кто-то выкрикнул: «Пусть он расскажет, кто ему давал эти задания!», – на что мой отец спокойно ответил: «Вы дурак!» Раздался политически-безграмотный, для такой ситуации, смех. Это сразу разрядило обстановку. В общем три ведущих дирижёра Кинемтографии – Гамбург, Ройтман и Штильман отделались строгим выговором.

В школе меня неожиданно назначили выступить в концерте учащихся ЦМШ на Московском телевидении, незадолго до этого начавшим своё существование (экспериментальные передачи телевидения начались, насколько известно, ещё в 1939-м году, но регулярные – вскоре после войны). Оно находилось тогда на Шаболовке, недалеко от нашего дома на Большой Калужской (в 1939"м творение архитектора В.Шухова было названо «Радиобашня Коминтерна», теперь Шаболовскую башню называют «Шуховской башней»)

В концерте принимал участие мальчик на два года моложе меня – впоследствии всемирно известный пианист и дирижёр, а тогда – Вова Ашкенази. В свои 11 лет он выглядел совсем ребёнком, но концертный рояль звучал под его пальцами совершенно потрясающе – грандиозная техническая бравура, тонкость исполнения в лирических эпизодах– всё это производило огромное впечатление. Это была игра совершенно взрослого артиста, сложившегося музыканта и виртуоза!

Начало репетиции было назначено на 12 часов дня. Мы с родителями приехали на телевизионную студию точно в 12. Оказалось, что начало будет только в два. Отец Вовы Ашкенази – известный московский пианист-аккомпаниатор Давид Ашкенази – был опытным артистом, и они приехали в студию к 3-м часам дня. Вова прождал часа полтора, после чего, отрепетировав своё выступление он с родителями немедленно уехал к одному из живущих поблизости знакомых – поесть и отдохнуть перед выступлением. Концерт был длинным и начинался только в 8.30 вечера. Моя учительница Анна Яковлевна не разрешила мне уйти домой в перерыве, хотя у меня было в запасе до начала концерта около трёх часов, да и жили мы на Большой Калужской на расстоянии полутора километров от студии телевидения. Мои родители не осмелились нарушить её волю, и я просидел всё время в студии, съев один бутерброд за девять часов пребывания там! Местный буфет был блистательно пуст!

В итоге я вышел играть где-то в начале десятого вечера. Вова играл до меня. Не могу сказать, возвращаясь мысленно снова к тому вечеру, что игра Ашкенази меня как-то деморализовала. Напротив – она была отличным стимулом и примером того, как надо играть в подобном концерте. Он, вероятно не слишком прислушивался к многочисленным советам осветителей, операторов и звукорежиссёров – он уже был опытным артистом и знал то, чего не знали мы все. Он чувствовал себя совершенно непринуждённо, как на эстраде лучшего концертного зала, и его игра во время вечернего выступления была ещё более яркой, чем на репетиции. Конечно, после такого выступления мне и другим участникам концерта было очень непросто как-то собраться и постараться сделать лучшее, на что каждый из нас был способен.

Я играл в тот вечер 1-ю часть Второго Концерта Г.Венявского ре-минор. Это волнующее романтическое произведение должно исполняться с большим эмоциональным подъёмом и виртуозным блеском. Я же чувствовал себя совершенно больным, с сильной головной болью, голодным и усталым. Играл я это замечательное сочинение вяло и безынициативно, так как мечтал только об одном – поскорее покинуть студию, приехать домой и выпить чаю с порошком от головной боли! Совершенно не концертное настроение из-за