История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

отец был в списках Комитета по делам Кинематографии на «получение трофейной немецкой машины за наличный расчёт для личного пользования». Свершилось немыслимое – мы стали уже совсем «буржуями» – теперь с собственной машиной! Я даже как-то побаивался реакции «двора», то есть просто большинства жильцов дома № 16, ведущих свою тяжёлую, ежедневную борьбу за существование. Но что было делать? Отказаться от такой королевской почести? Или заплатить 7000 рублей и получить двухдверный автомобиль «Адлер» тёмно синего цвета, с красными дерматиновыми сиденьями, с переключением скорости на руле (модель 1927-31 гг.), имевший четырёхцилиндровый мотор и передние ведущие колёса? Для моего отца и кажется также и для мамы, это не представляло моральной проблемы, но для меня, вынужденного общаться с дворовыми ребятами, играя с ними, хоть и не часто, в хоккей и футбол это становилось какой-то неприятной моральной тяжестью. Впрочем, меня всю жизнь преследует обострённое чувство социальной несправедливости и какой-то обременительной вины. «У нас есть даже машина, – думал я, – а у них…» Что у них – я знал хорошо.

Машину отец получил. Мы покатались на ней по округе – Воробьёвы Горы, визит к дальним родственникам в Останкино. За рулём сидел наш сосед по дому – молодой симпатичный парень, ветеран войны и и отличный шофёр Виктор Беглов. Но настали жуткие морозы, и батарею аккумулятора пришлось снять и взять её домой. Машина стояла, покрытая снегом, во дворе перед нашими окнами. К марту она превратилась в совершенный сугроб. Начал таять снег, машина стала видна, но каким-то образом с радиатора исчез красивый алюминиевый «адлер» – орел с распластанными крыльями, национальная германская эмблема, но без свастики, конечно. Все же машина 1927 года! Несколько жильцов трёх наших домов, также владельцев «трофейных» автомобилей, получили разрешение на строительство временных гаражей во дворе соседнего дома № 12 рядом со стеной, отделявшей двор дома от Второй Градской больницы. Гаражи на ю машин были построены быстро и можно было начинать пользоваться машиной, но мой отец управлять машиной не умел, Виктор Беглов ещё не демобилизовался и пока состоял сменным шофёром у своего генерала, так что отец нанял шофёра, который должен был возить его на работу, и иногда и меня – в школу. Наш шофёр Лёша был очень славным и интеллигентным парнем. У него были жена и маленький ребёнок. Жил он в корпусах старых графских построек, примыкавших к Палеонтологическому Музею. Словом, он был нашим соседом, как и Виктор Беглов. Всё было хорошо. Но вдруг всё чаще и чаще мы начинали останавливаться посреди улицы из-за дырявых камер в колёсах, Вскоре выяснилось, что наш интеллигентный Лёша продавал новые камеры, а весьма поношенные ставил нам, скорее всего получая за это известную доплату.

Летом 1948 года мы снова сняли дачу у той же Нины Сергеевны Лаготкиной в любимой мною Салтыковке. Мы с мамой жили там, а отец продолжал работать всё лето, чтобы в сентябре уехать отдыхать в Кисловодск. Как-то летом, приехав с Лёшей домой, очень усталый после двух сеансов звукозаписи, он рано лёг спать. В шесть утра его подняли звонком в дверь. Его разбудил сосед-полковник и оповестил о потрясающей новости – пока отец спал – гараж сгорел! Его скорее всего его кто-то поджёг. Быстро одевшись, отец пошёл к месту пажарища. Там тлели брёвна и догорал «Мерседес» полковника. Приехала милиция, судили и рядили, но нашей машины там не было! Неожиданно на нашем «Адлере» к восьми утра подъехал Леша! Вместо громов и молний на голову Лёши, который, как стало ясно, калымил каждую ночь пока мы спали, отец одарил его двумястами рублей, расплатился с ним за оставшиеся дни и распрощался. Двести рублей было премиальными для Лёши, за такое неожиданное спасение автомобиля. Вскоре отец продал наш «Адлер» и осенью 1948-го получил новый «Москвич», то есть переименованный и сделанный в Москве маленький малолитражный «Опель». Это стало возможным также благодаря специальным спискам Комитета по делам Кинематографии для многих работников кино. Кому поважнее уже продавали даже «Победу». Она стоила неимоверно дорого – 16 тысяч рублей! Так началась наша автомобильная жизнь, которая никогда больше не прекращалась – отец очень любил машину, дававшую свободу от общественного транспорта, всегда перегруженного, особенно утром и вечером. Он стал готовиться к сдаче экзамена на право вождения автомобилем, но ездить пока не умел. Ему начал давать уроки (уже на полученном новом «Москвиче») его старый друг – Валентин Николаевич Котовский, также работавший на Киностудии документальных фильмов музыкальным редактором и «музо-оформителем». Многие принимали его за родственника легендарного командарма Котовского. Валентин Николаевич был толст и был большим гурманом, а на вопросы о родстве с командармом всегда отвечал так уклончиво, что можно было подумать, что да, он и есть племянник легендарного полководца. Хотя сам Валентин Николаевич провёл много лет в армии, рассказывал даже, что преподавал когда-то в 20-е годы в автошколе, давал прекрасные советы по вождению автомобиля, но сам он ездил совершенно ужасно! Как-то мы с мамой возвращались из школы, вдруг из наших ворот довольно быстро выехал на большом газу, ясно, что на низшей передаче – наш новый «Москвич» – за рулём сидел мой раскрасневшийся отец, а рядом с ним совершенно невозмутимый Валентин Николаевич. Машину слегка занесло на льду, но она сама выправилась.

Мало-помалу отец освоил езду и сдал экзамен. Теперь мы уже могли ни от кого не зависеть и ездить летом загород, на дачу, по делам, отец мог ездить сам на работу. В 12-летнем возрасте ещё на «Адлере» я тоже научился водить машину по дачным дорогам – конечно медленно, на низших передачах, но научился! Сколько старинных книг и руководств по вождению и обслуживанию автомобилей я прочитал до того, как первый раз сел за руль! Но удовольствие от вождения машины было сродни для меня удовольствию от собственной хорошей игры на скрипке! Любовь к машине осталась на всю жизнь. Пока же, вместе с новыми заботами о гараже, правильном обслуживании машины и запасных частях пришли заботы, гораздо более серьёзные для моего отца и для тысяч людей в сфере искусств, науки, в общем, для интеллигенции. Началась эпопея «большого урока» 1948 года– открылась во всю ширь и мощь «кампания «борьбы с космополитизмом» теперь уже непосредственно вовлекшая его самого, и таким образом, всё нашу семью.

* * *

Перед самым Новым 1948-м годом всё население Москвы и нашего дома в частности, находилось в большом волнении. Даже самые необеспеченные, да и просто бедные семьи были озабочены денежной реформой. Вероятно всё же какие-то деньги даже в таких семьях