Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

— Не хочу, — я взял булку. — У тебя хорошо. С тобой хорошо. Ты со мной разговариваешь. Тимоха только горазд приказывать. Теперь вроде как старший, раскомандовался…

— Это ненадолго.

— Не, ты его не знаешь. Он так просто не уступит, — я почесал шею. — А Танька во всём его поддерживает. Но что с неё взять. Дура же… он ей пообещал, что как род восстановят, так он сразу и разрешит за Николашку замуж выйти, а она и рада. От неё ж прочие женихи отказывались. Старая уже. А тут вроде целитель. Правда, жандармский…

Прости, Николай Степанович.

А Евгений слушает внимательно. И мрачнеет. И перебивать не спешит. Значит, тема ему интересна.

— Но как по мне, ничего-то он не может, иначе б тебя вылечил. А он… вот… и как отец тогда? Он же ж от рода отрешенный, и стало быть, не имеет никаких прав. А Тимоха, наоборот, имеет…

— Мы поможем, — Евгений убрал платок в карман. — Ты и я. Поможем ведь?

— Чем? Ту штуку принесем на выставку? Мне отец там показывал. А что это вообще?

Да, да, с детьми тяжело. Я это по выражению лица вижу. Но помогать не собираюсь.

— Она похожа на ту штуку, которую мы взорвали, в пещерах. Только та здоровая была, страсть… ну, не мы взорвали, а нашли. Там, в старом доме. Там отец тайник сделал! И про него никто не знал. Вообще!

— А ты знал? — а вот теперь в глазах Женечки вспыхивает неподдельный интерес. — Откуда?

— Да… случайно получилось. Искал, не осталось ли чего. Ну, мы-то с мамкой хороши жили. И она говорила, что у отца тайник есть…

Эту небольшую ложь он проглатывает.

— Я и подумал, что авось, если поискать, то и найду чего? Искал-искал. А потом гляжу, провод вроде как в стену уходит. А зачем в стене провода? И я подумал, что он не в стену, а туда, дальше, — я махнул рукой и Тьму подвинул ближе, потому как в пальцах Евгения появилась ещё одна сигаретка. — Сперва стучал, чтоб на слух, как оно бывает. Но ничего. Не стучалось. А потом сообразил, что тайник заклятый. Мне мамка сказки читала, там пещеры тоже заклятые. Я и попробовал. Сперва кровью, потом силой. Она и открылась.

Сложно не врать.

Но и врать нельзя. Во всяком случае сильно. Потому что по мелочам врут все, и Евгений должен бы к этому привыкнуть.

— Не возражаешь? — он показал сигаретку.

— А Николашка говорит, что курить вредно! — не удержался я, и Евгения перекосило. Но он растянул губы в улыбке.

— Это если обычные… а это особые, они наоборот, расслабляют.

— А… — протянул я.

Особые, чтоб. Вижу, что особые.

— А в пещере той что? — Евгений не спешил прикуривать. Но смотрел очень внимательно.

— Ну, там-то так не пещера, а комната большая. А в ней вроде трещины, то есть, полыньи. И на той стороне уже и штука эта… мы потом с Мишкой пошли… он ведь тоже Громов.

— Да?

Надо же, не знал?

— Уверен? — уточнил Евгений и вперёд подался, а сигаретку свою подпалил.

— Ага. Он тоже кровью открывал. И силой.

— А как ты узнал, что он тоже Громов? Это Михаил Воротынцев? Ты о нём говоришь ведь, верно?

— Раньше Воротынцев, а теперь другое имя сделал, ну, чтоб не лезть в их свары. Потому что Воротынцевы его не хотят главою. И убить пытались. Но с ними вышло договориться. А к нам он тоже не пойдёт. Ну, типа, тогда получится, что его отец ему не отец, и матушка… репутация, — произнёс я важно, вдыхая сладкий дым. Голова закружилась, и Тьма недовольно заворчала. А Евгений вытащил из кармана шарик, такой, на веревочке. И выпустил, что тот закачался между пальцев.

Влево-вправо.

Вправо-влево. Бочками посверкивает, и так, что взгляд отвести сложно.

— Красивый, правда? Смотри, какой красивый…

И сила оплетает, обнимает меня, убаюкивая. Ворчание Тьмы становится глуше, она предупреждает об опасности. И я понимаю.

Я…

Поддаюсь.

— Я твой друг. Лучший друг. Единственный, кто желает добра…

Опять двадцать пять!

— И поэтому ты будешь говорить мне правду, только правду. Отвечай. Ты уверен, что Михаил — твой брат?

— Да.

— Откуда?

— Николаша кровь сравнивал. Подтвердил. Когда-то отец и Воротынцев, не Сергей, другой, с которым отец учился, отправились на Север. Их отправили убить духа, чтобы вытащить камень. Какой-то, — сила его не ощутима, но меня так и тянет рассказать всё. Прямо распирает изнутри, и приходится давить это желание. Точнее направлять его.

Камень?

Мишкина биография? Вот о ней с превеликой радостью. Главное, при этом не ляпнуть чего-то лишнего.

— А там буря поднялась страшная. И они то ли заблудились, то ли померли. Ну, едва не померли, но точно бы померли. А она — дочка шамана, её духу в жертву приносили. И вот… они ей помогли, а она их повела, значит. Жизнь спасла. И за это Воротынцев её сестрой признал…

Я выдохнул.

Так, становится чуть легче, но камешек в руках крутится-вертится.

— А отец с ней того… ну, обрюхатил, значит. И они с Воротынцевым даже подрались, тот хотел, чтоб отец женился. А он не хотел. И понятно же, она ж дикая совсем!

Хорошо, что Мишка эту галиматью не слышит.

— Вот… Воротынцев её домой привёл. И её вроде как приняли…

— Ясно, — перебил меня Евгений. — Приняли и выдали замуж за кого-то провинившегося, чтобы прикрыть грех. Что ж, ясно. А как ты узнал? Он тебе сказал?

— Не-а. Он и сам не знал. Так вышло… когда Мишка к Таньке свататься приехал, тогда многое и выплыло. Но Мишка теперь и не туда, и не сюда. В жандармы и пошёл.

— Хорошо… ты говорил отцу?

— Что в жандармы пошёл?

— Что Михаил Воротынцев — его сын.

— Не-а. А надо?

Не сомневаюсь, что папенька в курсе. Воротынцев, когда Мишка родился, был жив. Да и папенька сопоставил бы два и два. Тут даже гением быть не нужно.

— Ты совершенно прав, ни к чему это. А зачем стелу взорвали?

— Так, Шувалов сказал, — сложно глядеть на шарик, когда тянет вцепиться Женечке в глотку. Дым щекочет ноздри, и чихать охота, а