Тарья берёт своё - Анна Ледова

Ну, я вот собралась. Чуда городская, да. Думала выбраться на новый Тобольский тракт и алга. Только это здесь, под Тюменью, лесостепь и уже относительно сухо, ходи — не хочу. А чуть севернее уже леса и болота, и в каком состоянии сейчас грунтовая дорога, только гадать и остаётся. Хотя чего гадать, размыто ещё всё, верно девица говорит. План менялся на ходу.

— Пойду, — кивнула я и сделала шаг вперёд. Девичья ватага опасливо посторонилась. Я повторила: — Не видели меня тут, поняли? А сами… в Якуши бы шли, что ли? Там ещё люди живут.

— Шла б ты уже своей дорогой, колдовка,— усмехнулась старшая. — И до тебя лихие люди грозились, не первая. Яичко, так и быть, бери, коль так надо.

— Благодарю, — машинально ответила я.

Та лишь хмыкнула. Да, прозвучало это с моей стороны ужасно нелепо. Ещё бы реверанс отвесила за украденное, фифа белоблузочная.

Я подхватила оставленные у сарайки вещи и, оглядываясь, вернулась к избе, где хозяйничала. Эта?.. Или та? Как они все похожи. А я снова молодец — даже запомнить её с виду не удосужилась. А, вон дымок вьётся. Мне туда.

— Ох, и тяжко тебе, поди, такой простодырой-то жить, — вздохнула Аграфена, проявившись рядом. — Так они и смолчали, ага, когда графские солдатики прикладом их к стенке припрут. Выложат всё, как миленькие: куда шла да во что одета была, да какие слова говорила.

— А что, на месте их порешить надо было, чтоб уж точно не выдали? — зло ответила я. — В землю закопать? Так бы вы сделали?

Поведение бабки я до сих пор понять не могла. Сама же всё видела! А ни предупредить, ни вмешаться, лишь задним числом ворчать сильна.

— А ты в убивцы меня не записывай, коль ничего не знаешь, — осадила меня старуха. — Нет на мне такого греха, чего б злые языки ни чесали. Ежели у самой такие поганые мысли водятся, то тебе-то в душегубки и дорожка, раз другого выхода не видишь. А способ иной есть.

— И какой же? Подкупить? Да нечем.

— Дура, — хлёстко бросила она. — Память забрать.

Я осеклась. Когда младшим Барятинским рассказывали страшилки о Жадной Барыне, то и не о таком говорили, но большую часть я полагала вымыслом, а то как же легенду не приукрасить. Вот глаз, кожу забрать — хоть и страшно, но понятно, это вещи материальные. Эмоции, как тогда с Сашей вышло… Ну, видимо, у них тоже материальное воплощение есть, сама же те разноцветные волны видела. Они как некое энергетическое поле, получается, а оно по физике материя и есть. Но память… это было сверх моего понимания. И, на мой взгляд, не менее жестоко.

— Память — это то, что личность формирует. Человека человеком делает. А лишиться её — всё равно что заново младенцем стать. Чем это лучше смерти, если человеку мозги выжечь, понимание самого себя забрать?

— Да не всю ж, дурища, — фыркнула Аграфена. — А только о тебе память выесть.

— А так можно? — не поверила я.

Даже в моём научном мире нейробиологи до конца не изучили сложный механизм запоминания, а тут она предлагает с хирургической точностью несколько лишних минут вырезать. Магией. Ну, или даром. Или что там у неё вместо скальпеля. И… надо признать, что ради безопасности именно так и следовало бы поступить.

— Что, разглядела-таки пользу? Уже нос не воротишь? — съязвила Аграфена. — А вот дулю держи, внученька. Не по зубам тебе такое.

— Не больно-то и надо, — огрызнулась я. — Земной магии научите — спасибо скажу. А эту дрянь мне не пихайте.

— Сама ещё попросишь. Дрянь.

Дальше спорить я с ней не стала. Надо найденные вещи разобрать, оценить, что точно пригодится, а что оставить придётся — я-то тоже не двужильная, всё это добро на себе волочь. Пшёнка наверняка уже доспела, надо плотно поесть, день предстоит долгий.

— Да сама уж всё за тебя сделала, — буркнула Аграфена спустя долгую паузу. — Внученька обосралась, а я жопу за ней ходи подтирай. Вот радость-то. На глаза им только не попадайся больше.

— Буду осторожнее, — сухо сказала я, тоже выждав с минуту, пока не утих первый порыв нагрубить в ответ, что в няньки я её не нанимала. Но рациональность взяла верх: свидетели мне не нужны. — Спасибо.

Завтрак у меня получился роскошный. Каша вышла рассыпчатая, ароматная от добавленных лисичек. И нет, Тарья, грибы не «чёртово порождение», не «оленья еда» и не лишние мужские причиндалы, оставшиеся со времён сотворения мира, когда бабы их мужчинам приделывали, чтобы от себя отличать, а дополнительный белок.

Я ещё бросила туда кедровых орешков и сальца, размочила в воде сухарь, а запила свой пир горячим травяным сбором с ложкой варенья. В золе допекалась картошка, свёкла и яйцо, их возьму с собой, как и остаток каши. О лёгких пластиковых контейнерах и целлофановых мешках оставалось лишь мечтать, но и им нашлась замена — берестяные туеса, а часть продуктов я завернула в чистые тряпицы.

Нагрузилась я основательно и даже с перебором. Но если не на своём горбу всё это тащить, а плыть, то пожадничаю, возьму по максимуму.

Мысль о сплаве мне нравилась всё больше. Тарья до сих пор молчала, даже во время сытного завтрака сумела сдержать эмоции, а уж еда-то её никогда не оставляла равнодушной! Но сейчас я уловила её полное согласие.

О, запоздало сообразила я. Тогда и рыболовные снасти какие-нибудь прихватить надо, они почти в каждом сарае имелись. И снова почувствовала молчаливое одобрение.

Значит, так тому и быть — по воде.

И, поклонившись почившим жителям деревни за собранное по их домам добро, я направилась к берегу. Тарья верила в духов. А один призрак и вовсе неотвязно следовал за нами уже несколько дней, и его я видела собственным глазом. Так что веришь, нет… а спина не переломится. Есть за что быть благодарной.

Глава 29

На берегу возникла дилемма. Мой план — просто сесть на лодку и поплыть — оказался бесконечно наивен.

Лодки-то там были, но не только они. Да ещё разные: узкие долблёнки, дощатые побольше и поменьше — под навесами и просто лежащие на земле перевёрнутыми. Плоты — из толстенных брёвен, добротные,