Вена. Прогулка по лабиринту - Дарья Викторовна Вильке

Австрийского дизайнера и архитектора Йозефа Марии Ольбриха европейские искусствоведы называют «великим неизвестным». Несмотря на то, что Ольбрих был одним из основателей венского Сецессиона и оказал гигантское влияние на современные архитектуру и дизайн, его имя быстро забылось. Его просто стерли из людской памяти две мировые войны двадцатого века, разрушив многие из зданий, которые когда-то построил Ольбрих. А ведь еще в начале двадцатого века он был культом, легендой и символом архитектуры стиля модерн.

Ольбрих родился в австро-венгерском Троппау (сейчас Опава в Чехии) и с ранних лет начал заниматься ремеслом на кирпичном заводе своего отца. В четырнадцать лет ушел из гимназии, чтобы с сентября 1882 года изучать рисование в Государственной школе ремесел в Вене. Потом будет учеба на архитектурном факультете Венской академии художеств и основание Сецессиона. Его карьера была стремительной — успех Сецессиона становится и его успехом. Ольбрих превращается в законодателя архитектурной моды. На него сыплются заказы в Вене, за ним следят в других европейских странах. А в 1899 году великий герцог Гессенский Эрнст Людвиг зовет Ольбриха в немецкий Дармштадт, в основанную им на холме Матильденхёэ колонию художников. Герцог обещает Ольбриху полную свободу и любые возможности для архитектурных экспериментов. Конечно, Ольбрих переезжает в Германию, чтобы строить то, что душа пожелает, и придумывать дизайн для всего, что хочется, — от посуды до мебели и музыкальных инструментов. В Дармштадте Ольбрих — «некоронованный король» и живая легенда. До тех пор, пока в 1908 году, всего в сорок один год, его не заберет лейкемия. Современники будут говорить, что его смерть — как и Первая мировая война — разделит эпохи, станет этакой чертой, отделяющей полное надежд и жизни прошлое от сурового настоящего. А его учитель, легендарный Отто Вагнер, который переживет своего не менее легендарного ученика, напишет в некрологе о безграничной фантазии Ольбриха, о его поэтичности, исключительном вкусе и редкой способности к рисованию, которые «достигли таких высот, которых я ни у кого больше не наблюдал».

Обложка первого номера журнала Ver Sacrum («Весна священная»). 1898

Йозеф Мария Ольбрих — главный представитель архитектурной «школы Вагнера», автор выставочного здания Венского сецессиона. Фото 1908 года

Он вырвался из косного и консервативного представления венских архитекторов о «солидности», из поколения в поколение плодившего шаблоны и штампы. Он рискнул использовать для дверей неиспользуемые до этого материалы — сделал мозаичные и витражные вставки. Всё было у него функциональным.

А еще Ольбрих раз и навсегда избавился от знаменитой австрийской «тирании зеркал». Во-первых, он лишил их тяжелых, обязывающих рам. Раньше зеркало доминировало в помещении, и любому венцу, обставляющему квартиру, был знаком вопрос: «А куда пойдет это зеркало?» Ольбрих сорвал зеркала со стен, открыв новую свободу — пристраивать зеркало на шкафы, тумбочки, да куда угодно, где этого требовала обстановка, а не наоборот. Он урезал зеркала до таких форм и размеров, которые вытекали из функции создаваемых архитектором пространств. Людвиг Хевези об этой метаморфозе писал так: «Внезапно зеркало из персоны, которую боялись и уважали, превратилось в удобного товарища по комнате».

То же самое он сотворил с картинами: придумал рамы с подвижными элементами — стеклянными пластинами, которые позволяли хоть каждый день менять экспозицию. Чем не ИКЕА по-старовенски?

Венский стул, легкий и прочный, делается из гнутого дерева

Хевези описывает в своих репортажах — очень подробно — виллу, которую Ольбрих построил по заказу одной венской семьи. Вилла превратилась в настоящее место паломничества — проходящие мимо задерживались, звонили в дверь и просили у хозяев позволения хоть одним глазком заглянуть внутрь. А всё потому, что архитектор учел мельчайшие оттенки характеров владельцев. Они любили принимать гостей — и Ольбрих решил каждую комнату в своем, особом цвете и стиле. В каждой комнате были двойные двери — стоило входящему открыть первую дверь, он сразу же видел, в какую комнату он хочет войти, потому что внутренние двери были того же цвета, что и комната.

Даже материалы Ольбрих изобретал заново — причудливое дерево шкафчика в дамскую комнату цвета ляпис-лазури (артефакт из неведомой экзотической страны) оказалось обычной местной древесиной, которую Ольбрих придумал покрыть клеем, сверху обклеить ватманом, украсить орнаментом и покрыть сверхпрочным японским лаком.

«Ольбрих-архитектор — прежде всего поэт жилого пространства, — говорил о нем Хевези. — Пространство настрадалось в этом веке — всем постройкам был отведен набор готовых форм, в которые пространство нужно было равномерно заливать. Что же оставалось на долю индивидуальности?

Там, где индивидуальность решалась выйти на первый план, ее клеймили, называли неухоженностью и беспорядком. Сегодня же снова стало возможным появление поэтов пространства — и Ольбрих один из таких поэтов. Даже его планировка уже читается ясно и в то же время интимно — как стихотворные строки. То, что во времена наших родителей, бабушек и дедушек было скучной прозой пространства, приобретает у Ольбриха собственный ритм… Любой дом Ольбриха — это живой организм, и каждое помещение — живой орган. Как у него это получается — это его изобретение. Он рисует и проектирует всё собственноручно — от первого до последнего гвоздя, он учит рабочих по-новому пользоваться инструментом. Он на деле изобретает новые инструменты. Даже мебель в его помещениях не случайна — каждая вещица создается для определенного места в доме и посвящена определенной функции. Мебель и дом тесно переплетаются у него. Он строит дома, которые подходят к характеру, темпераменту и нервной организации владельцев: на каждой из дверей одной из его вилл, например, выгравирована надпись „Закрывать бесшумно!“ Его дома удивительно подлинные, настоящие».

Когда Сецессион был построен, художники, которым посчастливилось выставить свои работы в новых залах, были поражены тем, какое впечатление они производят. Картины заиграли новыми красками.

«Венское искусство снова живет, — радостно писал Людвиг Хевези, — молодые вытащили повозку из трясины, она снова твердо стоит на земле, готовая к поездке. То, что творят молодые, не английское и не бельгийское, не японское, а хоффмановское и ольбриховское. И к тому же еще и венское. Венские вещицы приобретают у них местную щеголеватость, которая занимает свое почетное место около парижского шика и лондонского стиля».

Уже через два года — всё это время сецессионистам пришлось продираться сквозь цензуру, насмешки и запреты — началась настоящая эпидемия Сецессиона. Мебель Хоффмана стала безусловным трендом. Ни дамы, ни кавалеры не могли устоять перед новыми формами и новыми, мгновенно входившими в моду материалами. В Вене появились целые конторы,