Вена. Прогулка по лабиринту - Дарья Викторовна Вильке

традиционного Ренессанса — забросали белоснежные стены навозом и — кажется, в академическом художественном угаре — даже разбили окно. Венец — приличный гражданин, он не переносит подобных непристойностей. Однако всё это не мешает ему хихикать, когда возникает очередная шутка о доме.

«Вскоре венцы стали говорить: это гробница Махди. Потом появился купол, и здание перестало быть плоским. Тогда венцы сказали: это помесь оранжереи и доменной печи. Другие досравнивались до ассирийского туалета».

— А это, это что, должны были быть совы, что ли? — язвительно выкрикивает кто-то из толпы праздных зевак у стройки, тыча пальцем в барельефы еще не достроенного Сецессиона, украшенные стилизованными совами.

Толпа хохочет, заливается.

Один из сецеесионистов, случайно оказавшийся в толпе, оборачивается к шутнику:

— С чего это вы взяли, что это совы?

— Ну да я же вижу! — кричит тот и снова смеется.

— Тогда чего выпендриваетесь? — осаживает его художник.

Эта история-анекдот очень точно иллюстрирует настроения, которыми сопровождалось строительство Сецессиона. Толпа торчала у здания до позднего вечера: любопытные ощупывали медное покрытие дверей, высмеивали необычную крышу, которую Ольбрих спроектировал в виде беседки из золотых лавровых листов (3000 листьев, покрытых золотом, 700 ягод, каждая размером с кулак), критиковали двери павильона, считая их крошечными, — ведь венец привык к огромным воротам, которые, по меткому замечанию Людвига Хевези, иронически комментировавшего «претензии на дворцовость, которые свойственны любому частному венскому дому», были «больше, чем дома, в которые они ведут».

В чем только поначалу ни обвиняли Ольбриха: в том, что он совершает преступление против вкуса и архитектуры, что копается в «ассирийском» и «примитивном». Не помогали даже пламенные статьи Людвига Хевези, который печалился о том, что венцы всё еще называют Ольбриха преступником, хотя в Вене нет недостатка в архитектурных преступлениях, авторами которых являются совсем другие архитекторы: «Когда Ольбрих решается строить так, как ему велит сердце, коллеги тут же линчуют его».

Архитектора упрекали в выпендреже, а он всего лишь возвращался к истокам архитектуры, да и на выпендреж, положа руку на сердце, у сецессионистов просто не было денег.

Густав Климт. Афиша первой выставки Сецессиона 1898 года

ИКЕА по-венски

Сецессион должен был быть простым и дешевым. А получился новый, неповторимый венский стиль, абсолютно созвучный тому, к чему призывал сецессионистов писатель Герман Бар в своем знаменитом письме: «При взгляде на всё это что-то должно подсказывать зрителю — „это и есть Вена“. И это искусство должно стать под вашей и нашей рукой живым, ежедневным существованием. Стол, лампа, стул — венские, как и парк там, внизу, и Каленберг на горизонте. Вот такое искусство вы должны подарить нам, не только знатокам, но и всему нашему народу. Окутайте наш народ австрийской красотой!»

Сецессионисты обратились к цементному литью — из-за дешевизны и простоты, а получился последний крик архитектурной моды. Сецессионисты резали барельефы прямо по плоской, дешевой штукатурке и поэтому хотели, чтобы она была белоснежной.

Коломан Мозер довел прораба до белого каления, пока тот не отказался от традиционного «дунайского песка», которым покрывали фасад Бургтеатра, и не начал использовать материалы из старых карьеров в Туркеншанце — в последний раз песок из этого карьера черпали при строительстве Вены в эпоху барокко. Но штукатурка всё равно получалась не совсем белой, и поэтому сверху ее еще сбрызгивали белой краской.

Коломан Мозер. Им восхищались австрийские писатели Герман Бар и Густав Майринк. Его до сих пор считают основателем современного графического дизайна. Всё, что художник Коломан Мозер, венский франт и гений, сделал для искусства, сложно переоценить. Он был основателем венского Сецессиона и содружества художников и дизайнеров Wiener Werkstätte — «Венских мастерских». Но он еще и возвел изготовление мебели в ранг искусства, без него, наверное, не пришла бы слава к легендарному венскому стулу и не возник бы современный мебельный дизайн.

Коломан Мозер. «Автопортрет». Около 1912 г. Украден в 2010 году из музея Доротеум, Вена

Мозер родился в Вене в 1868 году и закончил императорскую Школу прикладных искусств. Уже во время обучения его стиль становится самобытным и узнаваемым — и именно он потом будет ассоциироваться с венским Сецессионом, потому что именно Мозер оформляет все плакаты для знаковых выставок сецессионистов и их «профессиональный» журнал Ver Sacrum («Весна священная»). А еще Коломан Мозер возводит искусство графики в культ: если до него графические работы считались чем-то второстепенным, то после эпохи Мозера иллюстрация и графика заняли более почетное место в искусстве. И критики, и поклонники Коломана Мозера сходились в одном: он был виртуозом абсолютно во всех сферах — будь то графика, живопись, прикладное искусство или театральный дизайн. «Мастер на все руки», — говорил о нем Герман Бар.

Ольбрих и Мозер сделали красивое функциональным. Кажущаяся венцам нелепой крыша, к примеру, давала идеальный свет в выставочных залах: он распределялся так, что рассеивал любую тень в любое время дня. На крыше Сецессиона никогда не задерживался снег и на стеклянное покрытие не протекала вода.

Но Вена всего этого поначалу не видела и не понимала. Вена, где эстетика смерти была куда важнее эстетики жизни, боялась нового, как вампир — солнечного света. Но больше всего она, пожалуй, боялась самого Ольбриха.

Чем же так испугал и поразил Вену Йозеф Мария Ольбрих, на фотографиях больше похожий на франта, чем на революционера, ниспровергающего авторитеты?

Он был, безусловно, не революционером в общепринятом смысле, и не проповедником, как его учитель Отто Вагнер. Вагнер обладал даром обращать в свою веру — спокойно, исподволь. Он построил метромост в Гумпендорфе и превратил жителей западных районов Вены в вагнерианцев. Каждый его дом Вена обсуждала неделями и месяцами. Он воистину проповедовал — домами, мостами, павильонами метро. До него в городе воздвигались кварталы, такие бесцветные и неинтересные, что их просто не замечали. Дома Вагнера не заметить было нельзя. Вагнеровская архитектура — заразительная и стильная — скоро стала объектом поклонения, и его начали безбожно копировать те, кто еще вчера критиковал модерн. Теперь архитекторы больше всего хотели, чтобы их спутали с Вагнером.

Ольбрих же не взбирался на баррикады — он просто минировал опоры мостов. Чтобы в один прекрасный день мощным взрывом изменить архитектурную картину мира в одном отдельно взятом городе.

Он прежде всего — первый — сломал диктатуру австрийских мебельных и зеркальных фабрик (сегодня бы сказали — «промышленное лобби»). Раньше это они диктовали архитекторам, какими должны быть двери и зеркала; у Ольбриха же первичным было пространство, всё остальное должно было ему