Вена. Прогулка по лабиринту - Дарья Викторовна Вильке

Сыпало снежной крупой, в охотничьем замке Майерлинг страшно выли собаки привратника. Из дверей показались трое — двое мужчин поддерживали под руки, словно тяжелобольную, молодую женщину, одетую в темно-зеленый костюм для фигурного катания. Когда лошадь, поскальзываясь, потащила карету в сторону монастыря Хайлигенкройц, голова женщины — бледное лицо и остановившиеся глаза под вуалью — упала на плечо соседа. Мэри Вечера — последняя любовь принца Рудольфа — уже сутки как умерла, и по приказу австрийского премьер-министра Тааффе ее следовало похоронить тайно и быстро. Ни одна живая душа не должна была узнать о том, что утром в спальне Майерлинга слуга Рудольфа обнаружил двоих.

Вид на Музей истории искусств зимой

Охотничий домик и хозяйственные постройки в Майерлинге. Фото 1889 года

Чтобы тело не заваливалось набок, под платье просунули половую щетку, а по приезде в монастырь Мэри положили в наскоро сколоченный ящик и — стыдливо, поспешно до неприличия — закопали в мерзлую землю деревенского кладбища, которая долго не поддавалась лопатам могильщиков.

Слухи о самоубийстве наследника из-за несчастной любви всё равно просочились в прессу — и венский двор восемь лет конфисковывал все заграничные газеты, прибывающие в австрийскую столицу. Но всё было напрасно: на рынках Бадена из-под полы продавали портреты Рудольфа и Мэри, превращенные в парную фотографию каким-то умельцем-фотографом, аристократическая молодежь вешала изображения Вечеры — «мученицы любовной страсти» — над постелью, а почтенные граждане организовывали благотворительные учреждения ее имени. Народная молва снова соединила их после смерти, хотя двор разлучил, пойдя наперекор воле Рудольфа, — в предсмертном письме он просил похоронить его рядом с Мэри.

Официальную версию в панике двор менял несколько раз. Свидетелей заставили молчать. Протоколы и возможные улики спрятали или уничтожили. Похороны кронпринца были странны донельзя: Франц Иосиф отступил от жесткого порядка, предписываемого придворным этикетом, и запряг в похоронные дроги белоснежных липиццанеров, а руки Рудольфа убрал под покрывало. «Фарс», — шептали одни. «Следы жестокой драки?» — строили догадки другие. «Символ невиновности принца», — утверждали третьи. А кто-то и вовсе в открытую говорил, что в гробу не сам принц, а очень искусно сделанная восковая кукла.

А начиналось всё многообещающе: в колыбель новорожденному наследнику гордый отец Франц Иосиф положил орден Золотого руна, назначив младенца офицером австрийской армии. Такого история еще не знала. Потом за Рудольфа — чувствительного, трепетного мальчика — взялись всерьез. Мать — императрица Елизавета — сбежала в теплые края, чтобы не ссориться со свекровью и не жить в ядовитой атмосфере венского двора, оставив детей на мамок и нянек.

Вопреки сложившейся исторической легенде, Рудольф никогда не был особенно близок с матерью. Елизавета почти без боя сдала детей свекрови, эрцгерцогине Софии, — бегство от проблем стало стилем императрицы. Она хлопала дверью и отправлялась лечить душевные раны на юг. Мадейра, Корфу, Триест — впервые осознанно Рудольф встретился с матерью лишь в шесть лет. В Венеции, куда детей — маленького Рудольфа и его сестру Гизелу — привезли повидать мать, перед Елизаветой оказался серьезный, чуть пугливый и угрюмый ребенок. Совершенно чужой. Он так и остался ей чужим: да и она не старалась сблизиться с ним: он был для нее слишком импульсивен и в чем-то очень похож на нее саму. Словно ей вдруг поднесли зеркало, беспощадно отражающее все недостатки…

К Рудольфу приставили наставника-солдафона, а тот бросал ребенка одного в лесу — пусть, мол, набирается мужества, внезапно выскакивал из-за портьеры в комнате спящего принца и разряжал целую обойму в потолок, пугая его до икоты, обливал ледяной водой и запирал в зоопарке наедине с огромными кабанами. Однажды папеньку Франца Иосифа — зимой, в семь утра — разбудило громкое «ать-два», доносящееся с улицы. Он выглянул и увидел марширующего при тусклом свете фонаря шестилетнего Рудольфа — дрожащего, полураздетого, по колено в снегу. Армейские команды доносились из окна первого этажа — там уютно устроился в кресле воспитатель принца. Император остался доволен.

Потом-то Елизавета устроила мужу скандал («из ребенка делают настоящего идиота!») и сменила воспитателей на либералов-интеллектуалов — одним из них стал, к примеру, экономист и философ Карл Менгер, друживший с принцем до самой его смерти, — но Рудольф так и остался на всю жизнь невротиком.

И получился лучшим из Габсбургов — немыслимая жестокость, с какой обходились издавна с австрийскими наследниками, не сломала его. А постоянное противостояние системе тупой муштры и дремучему консерватизму императора выкристаллизовало настоящего убежденного оппозиционера. Казалось, внутри него была упрятана тугая пружина — чем больше на него давили отец и двор, тем сильнее и стремительнее она распрямлялась.

Он стал самым образованным за всю историю монархии — поступил в Венский университет, который до него не интересовал ни одного из Габсбургов. Был превосходным орнитологом, а Альфред Брем включил его статьи в свою «Жизнь животных». Рудольфу не было и тридцати, когда он издал многотомную научную монографию о землях Австро-Венгерской империи.

Кронпринц Австро-Венгрии Рудольф в униформе гусара. 1887. Фото из коллекции Джорджа Грэнтэма Бейна, Библиотека Конгресса

Он талантливо писал и уже в 23 года опубликовал первый политический текст, в котором яростно обрушился на дворян: «им следовало бы больше учиться, а еще лучше — посещать публичные школы». Подружился с издателем Neues Wiener Tagblatt Морисом Сцепсом и стал журналистом, печатаясь под псевдонимом. Едко протаскивал «сановных дураков» — министров и кардиналов, выходил в крестовый поход против родственников и домочадцев, допускал скандальные утечки информации из императорской резиденции — Хофбурга. Из-под его пера зачастую брызгала такая желчь, что Морис Сцепс, вздохнув, садился за редактуру статей коронованного подчиненного — чтобы смягчить смелые габсбургские формулировки.

Он был самым прогрессивным — настаивал на введении всеобщего избирательного права и превращении Австрии в парламентскую республику. Заветной мечтой Рудольфа было стать президентом такой республики. Он создал проект объединенной Европы — прообраз сегодняшнего ЕС — и со своими революционными планами опередил время на добрых 100 лет. Выступал против союза с кайзеровской Германией, предчувствуя, что он может привести страну к катастрофе. «Рудольф опять треплет языком», — говорил, слушая сына, неповоротливый консерватор Франц Иосиф и от греха подальше не допускал его до власти, заставляя инспектировать провинциальные гарнизоны.

«Я постоянно думаю о том, каким будет наш конец, — писал Рудольф своему учителю, — если я понимаю правильно, империя уже утратила свою власть. Превратилась в могущественные руины, которые пока еще стоят, но