Вена. Прогулка по лабиринту - Дарья Викторовна Вильке

Он был близок к народу — братался со слугами и писал застольные венские песни, шраммельн, на простонародном диалекте. Обожал кухню венских простолюдинов — частенько вызывал личного фиакрщика Братфиша и, прихватив любовницу-проститутку Мицци Каспар, отправлялся на окраину Вены пить молодое вино и есть черный хлеб с салом.

Такого наследника венский двор приговорил к ничегонеделанью, превратил в политического манекена, в карикатуру. Его отодвигали ото всех важных решений, устроив настоящую травлю.

Премьер-министр граф Тааффе — друг детства Франца Иосифа, самый могущественный человек в государстве, на которого Рудольф с его либеральными идеями, харизмой и популярностью у простого люда действовал как красная тряпка на быка, — окружил принца плотной сетью шпионов, доносчиков и соглядатаев. Наследнику приходилось вести жизнь разведчика в тылу врага — важные письма он никогда не посылал по почте, знал, что их обязательно перехватят, а телеграммы шифровал по специальной системе.

К нему подсылали провокаторов, старались втянуть Рудольфа в опасные авантюры, тщательно документировали все его проступки и эскапады, собирая внушительное досье. Доносы, анонимки на принца, памфлеты и компрометирующие его вырезки из заграничных газет регулярно клали на стол императору — всё это должно было доказать неблагонадежность сына и необходимость его изоляции. Кампания против Рудольфа организовывалась тщательно, на нее не жалели государственных средств — существовал даже своеобразный комитет по дискредитации наследного принца, в котором важную роль играли Тааффе и эрцгерцог Альбрехт, генеральный инспектор австро-венгерской армии.

Сам Рудольф об интригах прекрасно знал: «Мало кого в Австрии держат так далеко от официальной информации, как меня. Со мной чрезвычайно осторожны, мне совершенно не доверяют, и с каждым днем я всё отчетливей вижу, в каком плотном кольце из шпионажа, доносов и тотальной слежки я живу. Самый последний надворный советник знает больше, чем я! А я — я проклят, обречен на бездействие!»

Он не жил даже — горел как спичка, быстро и ярко. Иначе не умел. Хотел всё успеть — будто чувствовал, что ему отпущено мало. Не позволял себе больше пяти часов сна, увлекался всем до умопомрачения, до эксцессов, будь то планы по переустройству государства или женщины, алкоголь или литература, наука или охота.

Как и его мать, Елизавета, он навеки влюбился в смерть, ощущая ее совсем близко, представляя свои последние минуты. Вена с ее культом мертвых его только подстегивала. Рудольфу — венцу до мозга костей — смерть представлялась естественным и удобным выходом: в минуты депрессии он писал жене, матери, друзьям бесконечные прощальные письма, прикидывал, как лучше покончить с собой, уговаривал подружек составить ему компанию, а на письменном столе держал череп, который выпросил у знакомого врача. Умирать он передумал, лишь встретив «малышку Вечеру». Поэтому-то и остается неразгаданной загадкой смерть обоих в охотничьем замке кронпринца, потому-то эта история и будоражит до сих пор.

Хофбург, в здании Всемирного музея Вены

Венский Дворец юстиции

Как бы то ни было, гром выстрела в Майерлинге прокатился по миру, во многом определил судьбу Европы, а эхо его не затихает и до сих пор. Сотни профессиональных историков, тысячи любителей и просто одержимые прошлым — писатели и режиссеры, журналисты и композиторы — уже больше ста лет пытаются разгадать тайну той холодной январской ночи и по-своему объяснить майерлингскую трагедию.

В Австрии энтузиасты добиваются эксгумации обоих влюбленных, нового расследования, ищут улики и доказательства теорий произошедшего. В начале девяностых пенсионер-авантюрист из Линца, рискуя попасть за решетку, вообще украл останки Мэри из могилы, чтобы узнать, как же всё-таки она умерла. Такому болезненному интересу к смерти наследного принца и его любовницы даже придумали название — «синдром Майерлинга». Страдающие им гоняются на аукционах за локонами Мэри, опрашивают потомков свидетелей и живут в квартирах, увешанных портретами Вечеры и Рудольфа.

А всё потому, что в их истории больше вопросов, чем ответов. Почему, по мнению медиков, официальные биографы Рудольфа сильно заблуждаются, когда говорят о том, что Рудольф был болен и покончил жизнь самоубийством? Была ли у наследника Габсбургов жизнь после Майерлинга — может быть, он просто инсценировал свою смерть и скрылся, чтобы вести жизнь обычного человека? Что знали об инциденте верные слуги Рудольфа — Братфиш и Лошек, отчего фиакрщик кронпринца Братфиш исчез после роковой ночи, а потом появился так, словно провел недели в аду, и сгорел от рака всего за один год после смерти своего хозяина? Почему за год до той роковой ночи Рудольф стрелял на охоте в собственного отца, императора Франца Иосифа, — только чудо спасло монарха от верной смерти? Какую роль сыграл в майерлингской трагедии эрцгерцог Иоганн Тосканский — кузен Рудольфа, член венгерской масонской ложи, отказавшийся после смерти кронпринца от всех регалий и фамилии Габсбург и бежавший за границу? В общем, Майерлинг — настоящая венская детективная задачка, которая еще ждет своего решения.

13• Глава

Бунтовщики Сецессиона

«Возмутительно», — говорил о них император Франц Иосиф. «Форменное свинство», — вторил ему эрцгерцог Франц Фердинанд.

Гении венского Сецессиона занимались искусством и были далеки от политики, но так получилось, что они стали единственной — и мощной — оппозицией существующему политическому укладу с его косностью и замшелостью. Они взорвали консервативную Австрию. Здесь, в самом центре Европы, на закате Австро-Венгерской империи, возник настоящий заговор причастных к высокому искусству, тайная ложа революционеров от культуры — венский Сецессион.

Дунайская осень начинается с меланхолии и прогулок по Старому городу. В венских осенних прогулках особенно хороша Карлсплац вечером — с ее колеблющимся зыбким светом, привкусом греха и воспоминаниями о борьбе за новое искусство, ведь рядом — похожий на кубик рафинада Сецессион, с куполом из золотого лавра, который венцы когда-то презрительно именовали «кочаном капусты».

Заговор причастных

Любителю венского стиля, туристу, фланирующему по сонным и уютным улочкам, кажется, будто Климт, Муха и прочие модернисты и есть дух венской культуры начала XX века. «Поцелуй» Климта, превращенный в баннер-растяжку, иллюстрации Альфонса Мухи на сувенирных футболках, здания Отто Вагнера на магнитах для холодильника — сегодня может показаться, что век назад эти произведения мирно соседствовали с уютными венскими кафе, органично вписываясь в ряды захертортов и марципановых венских дворцов. На деле же модерн был гвоздем в туфле венского бюргера. Югендстиль мешал жить.