Вена. Прогулка по лабиринту - Дарья Викторовна Вильке

Густав Климт. Фрагмент фрески «Древняя Греция. Девушка из Танагры». 1890. Музей истории искусств

Он стал не только протестом против культа смерти — сладострастного увлечения жителей Вены, он был яростным, бесстыдным манифестом жизни. Неслыханно скандальным, да что там говорить, почти порнографическим. И оставался таковым для многих европейцев до середины XX века. Даже в 1966 году один из римских судей вынес приговор: рисунки Климта и его младшего коллеги Эгона Шиле являются порнографией; он же распорядился конфисковать их. А в 2005 году (!) в Вене запретили использовать одну из эротических акварелей Шиле для рекламы выставки «Голая правда».

Тут надо оговориться. Венское бюргерство всегда было крайне консервативным. Настолько консервативным, что даже почитаемому за Бога императору Францу Иосифу пришлось заниматься градостроительством тайно. Он в одночасье снес старые крепостные стены и несколько кварталов Старого города, построив на их месте бульварное кольцо Ринг.

Горожанам оставалось только вздыхать за чашкой утреннего меланжа. Революцию затевать было поздно — да и не любил революций ленивый венец, они оскорбляли его нежную душу. Пришлось привыкать к новому лицу города.

В 1911 году, когда архитектор Лоос построил свой знаменитый дом Looshaus на Михаэлерплац, прямо у парадного въезда в императорскую резиденцию Хофбург, разразился настоящий скандал. Хотя, казалось бы, что тут такого — просто дом без наличников и прочей архитектурной мишуры. Заказывая Лоосу проект жилого дома с магазином, Леопольд Гольдман и Эмануэль Ауфрихт из фирмы Goldman&Salatsch и представить не могли, во что всё выльется, хотя со смелыми решениями архитектора были знакомы.

В первоначальных планах Лооса, которые на высочайшем уровне утверждались венской строительной комиссией, фасад не был таким голым. Позже архитектор, уже в процессе строительства, подал на утверждение новые планы — согласно им фасад постепенно обнажался.

Когда же дом был почти достроен, то оказался совершенно гладким и выглядел таким бесстыдно-обнаженным, без всех этих гипсовых завитушек, что при взгляде на него у зевак возникало ощущение присутствия при чем-то порнографическом.

Дом Лооса — одно из центральных зданий венского модернизма в Вене и главное произведение архитектора Адольфа Лооса

Критики и защитники дома то и дело сравнивают его с обнаженным человеческим телом. Пауль Энгельманн, ученик Лооса, вообще утверждает: верхняя часть фасада мягкая, девственная, ее хочется поцеловать, а мрамор нижних этажей выглядит наивно и сладострастно, «почти как публичная женщина».

Понятно, что дальше так продолжаться не могло. Венские чиновники потребовали остановить стройку и отобрали у фирмы разрешение на строительство. И пошло-поехало. О случае написали ежедневные газеты. Имя Лооса склоняли на все лады. Почти ежедневно заседали комиссии разных мастей. Ежедневно появлялись репортажи о скандальной стройке. Строителям предписывалось украсить фасад — а они раз за разом игнорировали эти требования. Лоос выступал с лекциями перед тысячной аудиторией, защищая свой проект. У дома собирались толпы, обсуждающие «безобразие», «тюрягу» и «мусорный контейнер». В результате архитектор одержал верх — чиновники позволили оставить его фасад, предписав лишь повесить на окна ящики для цветов. «Чтобы прикрыть наготу».

Император же был так шокирован зданием, что больше не подходил к окнам, выходящим на Михаэлерплац, и приказал держать шторы плотно закрытыми, чтобы случайно не увидеть «это бесстыдство».

Ураган Сецессиона

«Сецессион» означает «отделение», «разделение». И в Австрии это отделение нового искусства от искусства традиционного стало революцией, войной. Сецессион перелопатил представления венцев об искусстве, ввел новую моду и дал Вене новое лицо. Тот облик, который знают теперь всюду. Правда, за него пришлось побороться.

Сейчас всё движение Сецессиона кажется одной большой детективной историей. Или эстетической гражданской войной — со скандалами, провокациями, арестами, конфискациями и обвинениями во всех смертных грехах.

«В обычной жизни венцу не откажешь во вкусе и чувстве нового, свежего, модного. В искусстве же он уперто-консервативен — настоящий филистер. Всё новое встречает со странной жестокостью. Всё, к чему он не привык, он считает смешным и безвкусным», — писал в начале двадцатого века журналист Людвиг Хевези, летописец и страстный певец венского Сецессиона.

«То, что крестьянину незнакомо, он есть не станет», — говорят венцы до сих пор. При всей столичности венец всегда был глубоко провинциальным. А художники Сецессиона — шоком, эпатажем — вытравливали из него эту провинциальность по капле.

Хевези сравнивал Сецессион со стихией, которая ураганом, грозой обрушилась на Вену. И говорил о современниках прямо — и чрезвычайно нелестно. «Это публика, до такой степени оставшаяся в стороне от Европы, что передовые художники современности для нее такие же незнакомцы, как и для любого жителя Конго. Большая часть наших образованных людей ни с чем не ассоциирует имена Родена, Шарпантье или ван де Велде.

Всё это новое искусство осталось для венцев в каком-то четвертом измерении. Вначале они — по венской привычке — попробовали от него отшутиться. Потом оказалось, что миновать его совершенно нельзя».

Дальше — больше:

«Слово „графика“ венцу всё еще чуждо. Если в Вене произносится слово „картина“ — каждый представляет нечто, написанное маслом. Даже понятие „акварель“ большинство не относит к искусству, скорее к чему-то, чем невозможно насытиться, к дешевке, которую приходится сбывать за полцены. Графику еще несколько лет назад здесь воспринимали как нечто по большей части техническое, о чем и говорить-то не стоит.»

Можно себе представить, в каких условиях строилось здание-революция — знаменитый Сецессион на венской Карлсплац.

Белое здание на Винцайле — дом-программу, дом-манифест — построили за шесть месяцев. По чертежам Йозефа Марии Ольбриха, ученика гениального Отто Вагнера. Человека, изменившего архитектуру и дизайн мебели, которого немцы считали гением, а соотечественники называли преступником. И все шесть месяцев вокруг стройки толпились зеваки. Здание стало одним из первых объектов насмешек венцев.

Это снова пишет Хевези:

«Он совершенно новый — новый в каждой линии, в каждой точке. Слишком новый для венцев, привыкших к старине, и для художников, слепо копирующих старое… Все эти месяцы венцы день за днем проходили мимо странного дома, обходили его по кругу, присматриваясь. Они качали головой, смеялись и злились, шутили. Толпы ломились к нему, потому что не успеешь оглянуться, как дом удивляет и ошарашивает новым, — а удивляет в нем любая мелочь.»

Густав Климт. Фрагмент фриза «Бетховен» в здании Сецессиона. 1902

Чем дальше продвигалось строительство, тем больше к народной критике примешивалось уважения. Никто еще ничего не понял толком, но все уже предчувствовали, что просто высмеять его не получится.

Потом всех переполошила новость, что ночью какие-то уличные мальчишки — предположительно, сторонники замшелого