Тень императора - Елена Валериевна Горелик

вдовье платье из дорогущего шёлка шелестело сухо и негромко. — Главное, чтоб ум сей однажды не вздумал каверзу какую родить. Но об этом мы поговорим позже. Одевайся, Петруша. Россия ждет своего императора.

* * *

— Ты вырос, Петруша. По-настоящему вырос, не токмо ввысь… И как же ты похож на батюшку…

— Не больно ли тебе было все годы, что ты учила меня, Мария Дмитриевна? Ведь знаю я, кого и чего ты лишилась.

— Спасибо твоей матушке, что мудра она: позволила мне любить тебя, будто родного сына.

Петруша просто встал перед ней на колени и поцеловал учительнице обе руки.

— Наставница — вторая мать, — сказал он. — Пусть так и будет впредь.

* * *

Парадный туалет Петра Второго напоминал священнодействие, замешанное на солдатской муштре. Петруша терпеть не мог париков, от которых нестерпимо чесалась голова, и потому его тёмная шевелюра была лишь аккуратно подвязана черной шелковой лентой на флотский манер. Тёмно-зелёный преображенский мундир с красными отворотами, сидел на его крепкой, уже вполне мужской фигуре как влитой. Дослужился от барабанщика до сержанта, на что указывал тонкий золотой позумент по краям кафтана и шляпы. А на шею вместо полотняного галстука повязал Машин шарф.

В коридорах Зимнего дворца гудел приглушенный тысячеголосый гул. Дворцовая стража — лейб-драгуны в кирасах, начищенных до слепящего блеска — стояли неподвижно, словно каменные изваяния. Половина из оных — альвы, которые вместо обычных шпаг носили в петлях портупей свои привычные тонкие мечи. Этот причудливый симбиоз двух народов, за двадцать лет ставший для Петербурга привычным делом, до сих пор повергал в священный трепет заезжих европейцев.

У закрытых дверей государя встретил граф Андрей Иванович Остерман. Старый дипломат и интриган, переживший уже три опалы, по-прежнему страдал подагрой, но глаза его под кустистыми бровями сверкали живо и цепко. Хоть и был отослан ранее в деревню, но жить без политики физически не мог. Посему этот непотопляемый персонаж ныне пребывал в ранге вице-канцлера. Вернули, когда потребовались его связи в Европе. И, покуда канцлер, граф Кузнецов, степенно беседовал с послами, Остерман занимался приготовлениями к торжеству.

— Ваше императорское величество, — поклонился он, опираясь на массивную трость. — Всё готово. Текст манифеста одобрен Синодом. Архиепископ Амвросий и архимандрит Иона уже в полном облачении, готовы благословить ваше царствование. Сенаторы дрожат от нетерпения, а господа послы — от холода и страха.

— Француз сильно нос задирает? — на ходу бросил Пётр, поправляя эфес отцовской шпаги. Той самой, что была у батюшки при Полтавской баталии. Матушка вручила ему сию семейную реликвию, когда сына в сержанты произвели. С тех пор Пётр Петрович с этой шпагой не расставался.

— Маркиз де ла Шетарди со вчерашнего вечера пьёт шампанское и уверяет всех, что брак мадам Марии Луизы Елизаветы с вашим императорским величеством — величайшее благодеяние Версаля для северных варваров. Впрочем, когда Никита Степанович по секрету шепнул ему на ухо, что британский флот у Александрии уже заблокировал три французских транспорта с провиантом для султана, маркиз заметно побледнел и стал куда любезнее.

— То-то же, — усмехнулся молодой государь. — Пускай знает свое место. А что от дядюшки из Ширвана?

— Светлейший князь Михайла Петрович Таннарил сообщает, что в Мешхеде всё покуда тихо. Юный шах Аббас благополучно переборол оспу, за что персидские лекари благодарят вашу царственную матушку и присланные ею альвийские микстуры. Войско шаха под присмотром наших офицеров перешло реку Аракс и стало лагерем напротив османских разъездов. Турки даже чихнуть боятся: у них греки выбивают гарнизоны, в Египте феллахи из повиновения стали выходить, на западе австрийцы подбираются к Белграду, а тут еще персидская конница с русскими штуцерами и пехота с пушками.

— Добро, — отрезал Петруша, останавливаясь перед высокими резными дверями Тронного зала. — О делах европейских после торжеств поговорим.

За створками затихли музыканты, исполнявшие торжественные мелодии. Замерли сотни людей. Но черёд императора ещё не настал.

* * *

Выход императрицы-матери объявили торжественно, однако полной титулатуры не зачитали: так велела сама Раннэиль.

Она облачилась в платье, которое, если бы не глубокий чёрный цвет, даже альвы назвали бы прекрасным. Шёлк струился и переливался, словно безлунная, но звёздная северная ночь, подсвеченная авророй бореалис — загадочным небесным сиянием. Из украшений — только фамильная диадема с изумрудом, надетая поверх чёрной кружевной накидки, да голубая Андреевская лента. Всё. Величественно прошла мимо склонившихся вельмож и послов на возвышение, где стояли два пышно украшенных трона — главный, императорский, и поменьше, для регентши.

Она твёрдо знала, что делает последние шаги в качестве полновластной правительницы России. Но для неё это действительно был долгожданный праздник.

Встала у малого трона, повернулась к залу.

Раннэиль готовила эту речь все восемь с лишним лет вдовства, оттачивая каждое слово. И сейчас её голос, звеневший серебряным колокольчиком, разнёсся под расписными сводами, накрывая присутствующих вместе с их почтительным молчанием.

— Сей день — один из счастливейших в моей жизни, — услышали все без исключения: альвийка снова бессознательно выбрала именно ту точку в зале, откуда её слова достигнут ушей каждого. — Настал час исполнения клятвы, данной у смертного одра моего великого супруга, императора Петра Алексеевича — вручить в должное время его наследие сыну нашему. И вот он, мой последний указ, что ныне подпишу яко регентша Российской империи.

К ней подошёл канцлер граф Кузнецов, сопровождаемый двумя секретарями. Те держали нарочитый переносной столик из какого-то дорогого заморского дерева, который применяли исключительно на подобных торжественных выходах — чтобы у всех на глазах подписать какой-нибудь судьбоносный документ. Раннэиль ещё раз пробежала глазами по строчкам указа, писаного на дорогой плотной бумаге, а затем обмакнула перо в узорчатую чернильницу из уральского самоцвета малахита и поставила подпись. Канцлер тут же аккуратно просыпал оную мелким песком, стряхнул излишки в коробочку и с новым поклоном подал указ императрице… Что ж, они заранее отрепетировали каждое движение.

— Сим указом слагаю с себя бремя регентства, — сказала альвийка, поднимая документ, чтобы все могли узреть бумагу. — Отныне и до последнего своего дня сын мой, император Пётр Второй Петрович, суть полновластный самодержец всероссийский.

С этими словами Раннэиль спустилась с возвышения, а камергер торжественно объявил:

— Его императорское величество Пётр Второй Петрович, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Царь Ширванский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский. Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных,