Тень императора - Елена Валериевна Горелик

выспрашивать у неё русские слова. Записывала в книжечку каракулями и бубнила себе под нос всю дорогу: «здравствуйте», «спасибо», «хлеб», «государь». Мамаша её, графиня, бранила за неподобающее благородной даме любопытство, а девчонка только огрызалась. Характер, доложу я вам, кремень. Хоть и худа, как жердь, и нос от мороза синий.

Пётр весело расхохотался и хлопнул брата по плечу:

— Слышишь, Павлушка? Она еще до Петербурга не доехала, а уже словарь строчит! Чую, задаст она жару в Академии наук. Будете с ней вместе латынь зубрить да Ломоносова изводить.

Павел лишь слегка покраснел, но во взгляде его блеснул неподдельный интерес.

— Грамотная жена — к порядку в доме, — пробормотал он. — А с герцогиней Иоганной что делать станем, матушка? Слухи ходят, шпионка она, от прусского короля Фридриха.

Раннэиль усмехнулась своей тонкой, опасной усмешкой, от которой у придворных дипломатов обычно холодела спина.

— Фриц надеется, что через глупую цербстскую бабу сможет разнюхать наши планы относительно Силезии и Польши. Пускай надеется. Никита Степанович, — обратилась она к Кузнецову.

— Слушаю, государыня, — склонил голову канцлер.

— Приставьте к старшей графине Рейнбек самых ловких девиц из нашего тайного ведомства. Пусть поят её сладким чаем, льстят мнимому величию и подсовывают именно те бумаги, кои Фридриху читать полезно для его беспокойного аппетита. Королева Наташа ещё и подсобит со своей стороны, она у нас умница. А Фике от матери оградить. Мягко, но решительно. Ей предстоит принять православие и забыть, что на свете существует штеттинский гарнизон, где её папенька солдат по плацу гоняет… Помню я тот Штеттин: дыра дырой.

— Будет исполнено в точности, государыня, — осклабился Кузнецов. — А что касаемо французской мадам? Кардинал де Тансен через Шетарди намекает, что было бы весьма кстати подписать брачный контракт вместе с секретной конвенцией о запрете вывоза нашей корабельной древесины и канатов куда либо, кроме французских Бреста и Марселя.

Пётр Второй помрачнел. Он встал из-за стола, подошёл к окну и поглядел на замерзшую Неву. Там, сквозь морозную мглу, угадывались тёмные остовы строящихся линейных кораблей на верфях Адмиралтейства. Пока работы по ним остановлены, но по весне поставят мачты, натянут такелаж…

— Передай кардиналу, Никита Степаныч, что мачтовый лес — это не отдарок за девчонку, пусть и королевской крови, — отчеканил государь. — Гишпанцы да шведы нам за лиственницу, лён и канаты золотом платят, полновесным и вовремя. А французы норовят векселями рассчитаться, сими бумажками только в парижских нужниках подтираться. Чего они там ещё хотят? Наши полки? Хрен им! Россия не нанималась драться с англичанами за французские колонии, пусть в Версале поищут дураков в другом месте. Ежели король Луи желает видеть свою дочь императрицей — милости просим. Торговать — тоже. Но править в Петербурге будет русский император, а не католический поп.

Раннэиль посмотрела на сына, и в глазах её в который уже раз промелькнула гордость. Петруша вырос именно таким, каким хотел его видеть отец: прямым, упорным, прагматичным до мозга костей, но при этом с альвийской способностью видеть паутину связей на десятилетия вперед.

— Завтра будет трудный день, дети мои, — сказала государыня-мать, легко поднимаясь. — Две чужеземные принцессы на пороге. Им Петербург, небось, расписали краем земли, ледяным адом, населённым медведями и остроухими колдунами. Ваша задача — сделать так, чтобы они захотели назвать Россию своей родиной. А если не захотят… что ж. В монастырях на Белоозере келий много, там и для герцогинь место найдётся.

* * *

Поздний вечер опустился на Санкт-Петербург. Метель наконец улеглась, оставив после себя сугробы в сажень высотой и невероятную, звенящую тишину. Небо очистилось, и над Петропавловским шпилем зажглись колючие северные звёзды.

Пётр, оставшись один в своих покоях, сбросил тяжелый мундир. Он подошел к маленькому столику, где лежал раскрытый дневник матери — те самые письма к нему, которые она сегодня молча положила на его бюро перед уходом. Петруша пробежал глазами последние строки:

«…Власть — это не право казнить и миловать, сынок. Власть — это одиночество среди толпы. Твой отец знал это. Мой отец, твой дед — также. Я узнала это за тот десяток лет, что подарил нам с твоим батюшкой Господь, и за годы до твоего совершеннолетия. Теперь твой черёд. Не верь льстецам, не бойся врагов. Помни: слово альва — гранит, но воля русского императора должна быть ещё твёрже…»

Пётр Петрович бережно закрыл тетрадь в сафьяновом переплете.

Затем достал подаренную Павлушей подзорную трубку, подошел к распахнутой форточке и навел окуляр на юго-запад, в сторону Нарвского тракта. Оптика Михайлы Ломоносова работала безупречно, даже в ночной темноте.

Далеко-далеко, за черной полосой прибрежного леса, на фоне мерцающего снега двигалась цепочка крошечных огней. Факелы. Драгунский конвой вёл санные поезда к столице.

Там ехали две женщины, которым суждено было расколоть или скрепить судьбу этой огромной империи. Французская лилия, гордая и капризная, готовая ради императорской короны поступиться верой отцов. И маленькая немецкая княжна, жадно впитывающая незнакомые русские слова на промозглых почтовых станциях.

Молодой император усмехнулся, опустил трубку и посмотрел на свои руки. Такие же, какие он помнил у отца — со шрамами от полученных на верфях ссадин, с мозолями от инструментов и шпаги, с точками былых ожогов от раскалённых металлических искр.

— Ну что ж, принцессы, — негромко прошептал царь в морозный воздух ночи. — Добро пожаловать в Россию. Игра началась.

* * *

— Что ж, игра началась, — король Фридрих, отложив письмо, устало плюхнулся в кресло и велел слуге нести простой ужин. — Французская гордячка всё-таки не повернула домой, хотя ей в таких красках расписывали ужасы России. Не иначе как папенька Луи посулил ей пол-Европы в приданое, коли сумеет обуздать этого полуэльфа.

Король зябко передернул плечами и пододвинул поближе к огню худые ноги в потертых замшевых кюлотах. На нем был засаленный домашний шлафрок без галунов и позументов — вдали от плаца и венценосных очей он терпеть не мог парадного блеска. У его ног, на бархатной подушке, тихо посапывали две комнатные собачонки, вздрагивая тонкими лапами во сне. Король рассеянно потрепал одну из них за шелковистое ухо, скривив тонкие, бескровные губы в привычной язвительной гримасе.

Слуга внёс ужин: ломоть холодной запечённой вепревины, горка солёных огурцов, засохший крендель да кружка дешевого потсдамского пива. Монарх, наводивший ужас на германские княжества, за обеденным столом был куда скромнее любого бюргера.

— Ступай, Ганс, — не оборачиваясь, бросил Фридрих. — И запри двери.