Тень императора - Елена Валериевна Горелик

одних московитов — против всех неверных. Против англичан, против франков, против австрийцев, немцев — всех, кто не почитает Аллаха и его пророка Мухаммеда. Мы поднимем весь Восток. Мы пошлём гонцов в Хиджаз, в Йемен, к афганским племенам. Если этот мир суждено разрушить… мы разрушим его так, чтобы не осталось камня на камне.

Он опустился на парчовые подушки и закрыл глаза, жадно втягивая ноздрями холодный воздух, пахнущий надвигающейся бурей.

Где-то там, за тысячи верст к северу, в заснеженном каменном городе на берегах Невы, молодой император пил вино в кругу своей остроухой родни, готовясь вести под венец французскую принцессу.

Махмуд сжал худые кулаки.

— Ты еще захлебнешься кровью, щенок, — прошептал халиф в пустоту темнеющего зала. — Ты и твоя ведьма-мать. Клянусь троном Аллаха… вы сгорите первыми.

…А здесь, во дворце Топкапы, по комнатам, словно зимний сквозняк, прошелестели слова: «Падишах безумен…» Кто произнёс их первым? Никто не знал. Но слова уже достигли янычарских казарм.

* * *

Ночь опустилась на Истанбул, как тяжёлая бархатная завеса. Но янычары не спали. Светильники чадили, отбрасывая на стены длинные тени, а над огромным медным подносом, где остывал кофе, склонились три головы: главный ага янычар, начальник дворцовой стражи и старый, седой как лунь, начальник арсенала.

«Падишах безумен…»

— Ты слышал, что он сказал о греках? — голос аги походил на скрежет камня. — Сажать на кол каждого второго? В каждой деревне? Ты понимаешь, что это значит? Греки перережут нам глотки во сне, когда мы будем стоять гарнизонами в Морее! Они будут резать наших детей, когда мы уйдём воевать с персами!

— Падишах безумен, — шепнул начальник стражи. — Сегодня он приказал закрыть всех франков в их дворце, чтобы уморить голодом. А завтра прикажет где-нибудь закрыть нас, потому что мы… потому что мы не кричим «Аллах акбар» достаточно громко!

— У нас есть выбор, — начальник арсенала отодвинул пустую чашку и вытер седые усы. — Клетка в кафесе не пустует. Брат Махмуда, Осман. Он жив. Он дышит. Он никому не желает зла.

Ага янычар горько усмехнулся:

— Осман? Тот, кто строгает деревяшки? Тот, кто просит приносить ему кедр и самшит, чтобы вырезать подставки для письма? Ты хочешь посадить на трон султана, который будет думать о сучке и лаковой краске, когда империя рушится?

— Именно! — старик ударил кулаком по столу, так что кофейник подпрыгнул. — Именно такого нам и надо! Ты думаешь, нам нужен воин? Нам нужен тот, кто не будет посылать нас умирать за Месопотамию, кто не будет резать греков до тех пор, пока они не восстанут все до единого, от стариков до младенцев! Нам нужен тот, кто будет сидеть во дворце, перебирать свои деревяшки и подписывать то, что мы ему подсунем.

Тишина. Слышно было, как за окном, внизу, в казарменном дворе, позвякивает оружие — там собирались люди. Много людей.

— А что Махмуд? — спросил начальник стражи, хотя ответ знал заранее.

— Махмуд объявил джихад. Всем неверным. Всему миру, — медленно проговорил ага янычар. — Он перерезал горло нашей торговле. Он перерезал горло нашему флоту. Он перережет горло нам — рано или поздно. Завтра, послезавтра, через месяц, но, когда он закончит с греками и франками… он вспомнит, что мы слишком жирны, слишком стары, слишком… нерадивы в молитвах. Но скорее всего неверные сплотятся против нас, и тогда… тогда империи придёт конец.

Он поднялся. Кряжистый, широкий в плечах, с лицом, исполосованным шрамами старых битв.

— Мы сделаем это сегодня. Пока он спит после вечернего намаза, погружённый в свои безумные мысли. Мы идём в кафес. Мы выводим Османа. Мы приведём его в Диван-хане. Мы посадим его на трон и опоясаем мечом его предка.

— А Махмуд?

Ага янычар помедлил. Взглянул на обоих. В его глазах мелькнуло что-то — не жалость, нет, скорее усталость.

— Мы не прольём кровь халифа. Мы запрём его в кафесе, где он держал Османа. Пусть молится. Пусть грызёт ногти. Пусть смотрит, как его брат вырезает из кедра подставки. Это будет его наказание — каждый день видеть, что мир не рухнул.

В дверь постучали три раза — условный стук. Ага отворил. На пороге стоял янычар с факелом.

— Всё готово, ага-эфенди. Кафес охраняют наши люди. Евнухи удалены. Сопротивления нет.

— Идём, — бросил ага, застёгивая тяжёлый плащ. — Время молитвы окончено. Время дела настало.

* * *

…Они двигались бесшумно, как тени. Через внутренние дворы, минуя спящие гаремы, сквозь арки и колоннады, где факелы трепетали от ночного ветра. К кафесу — к золотой клетке, где тридцать лет жил человек, чьё единственное преступление было в том, что он родился не первым.

Стража у ворот расступилась. Тяжёлая дверь со скрипом отворилась. Внутри, при свете единственного масляного светильника, в роскошно обставленной комнате сидел на полу бледный, худой мужчина лет сорока с лишним. Борода его была седой, руки изрезаны мелкими царапинами. Перед ним на низком столике лежали: кусок дерева, маленький нож и почти готовая подставка для перьев, искусно вырезанная в виде виноградной лозы.

Осман поднял глаза. В них не было страха. Только тихое, спокойное удивление.

— Вы пришли убить меня? — спросил он, откладывая нож.

— Нет, — ага янычар шагнул вперёд и низко поклонился. — Мы пришли просить тебя стать тенью Аллаха на земле, о повелитель.

Осман уставился на него, потом перевёл взгляд на начальника стражи, потом на старого арсенальщика. И вдруг рассмеялся — тихо, сухо, как шорох стружек.

— Я? Стать султаном? — он покачал головой. — Но я не умею править. Я умею только это, — он указал на свою подставку. — Я умею делать вещи, которые приносят покой. Я умею слушать дерево, чувствовать его жилы, следовать его рисунку. Я не умею слушать визирей. Я не умею считать золото. Я не умею воевать.

— Именно поэтому мы и пришли, — старый арсенальщик опустился на колени. — О повелитель. Ты не должен править. Ты должен сидеть здесь, во дворце, и делать свои прекрасные подставки. А мы сделаем подвластные тебе земли великими и процветающими. Мы, янычары, визири, муфтии — мы будем вести дела. Мы будем подписывать бумаги, торговать, воевать, мириться. А ты… ты будешь тем, кто не даст Махмуду сжечь империю в огне безумной войны против всего мира. Ты будешь нашей совестью. И если мы ошибёмся — ты нас