Тень императора - Елена Валериевна Горелик

В зале повисла такая тишина, что стало слышно, как в дальнем углу потрескивает оплывающая восковая свеча. Шетарди едва заметно усмехнулся, предвкушая крах цербстской выскочки. Французская принцесса Мария Луиза Елизавета расправила плечи, её взгляд наполнился холодным превосходством: немецкая нищенка была раздавлена одним ударом, не успев даже освоиться при дворе. Сама герцогиня Иоганна, стоявшая в свите за спиной дочери, побелела, как накрахмаленное полотно, и судорожно схватилась за веер, готовая то ли упасть в обморок, то ли забиться в истерике.

Фике не шелохнулась.

Худенькая, бледная, она казалась былинкой перед этим исполинским залом, нависшими сводами и тяжелым, оценивающим взглядом молодого царя, в чьих жилах текла кровь двух грозных миров. Но в её глазах не было ни детских слёз, ни панического страха застигнутого воришки. Она сделала медленный, ровный вдох.

Когда принцесса заговорила, она не стала использовать привычный французский — язык дипломатов и версальских кулис.

Она заговорила по-русски. С акцентом, ошибаясь в словах, но — по-русски.

Голос её, ещё не совсем окрепший, слегка простуженный, прозвучал неожиданно звонко и твёрдо. Слова давались с трудом, но в каждом слоге звенела такая несокрушимая, выстраданная на морозных трактах воля, что передние ряды сенаторов невольно подались вперёд.

— Ваше… императорское величество, — произнесла Фике, отчётливо выговаривая едва усвоенные слова и глядя прямо в глаза Петру. — Матушка моя вольна отвечать за свои деяния перед вашим судом. Ежели её сердце служит королю прусскому — её путь лежит домой.

Она замолчала на секунду, чтобы перевести дух, и продолжила — всё так же твёрдо:

— Но я приехала сюда не шпионить для короля Фридриха. У меня более нет отечества, кроме той земли, коей правит ваш Дом. Нет иной веры, кроме той, к купели которой я прошу меня допустить. И нет иной воли, кроме служения великой России и вашему царственному брату, если он соблаговолит принять меня… Не гоните, государь. Позвольте мне умереть или жить — но только русской!

И, оборвав речь, она встала на колени и низко, истово поклонилась до самого пола, коснувшись лбом холодного паркета.

Зал ахнул. Даже вечно невозмутимые альвийские князья переглянулись: светлейший князь Маэдлин чуть заметно кивнул, признавая в этой девочке ту породу несгибаемой гордости, какую Благословенный народ почитал превыше любой драгоценности.

Архиепископ Амвросий медленно перекрестил склонившуюся принцессу, и на его суровых устах впервые за всё утро проступило подобие тёплой улыбки:

— Устами младенца глаголет истина. Благословен вход твой под сень державы всероссийския, дщерь моя.

Француженка скривилась, словно надкусила незрелый лимон. Она-то рассчитывала на триумф, а эта дерзкая лютеранка парой неловких русских слов перетянула на себя всё внимание двора, духовенства и самого государя, её наречённого жениха.

Пётр Второй усмехнулся. В его глазах вспыхнул тот самый озорной, но опасный огонёк, с каким его отец некогда скручивал в руках серебряные тарелки, соревнуясь в том с Августом Сильным. Он переглянулся с матерью. Раннэиль едва заметно опустила веки, давая понять: «Берём. Из этой девки будет толк».

Царевич Павел шагнул вперёд, нарушая строгий придворный чин, и лично подал руку поднимающейся с колен Фике. Пальцы их соприкоснулись; девочка слегка вздрогнула от неожиданного тепла его ладони, но взгляда не отвела. Юноша улыбнулся ей открыто, спокойно, словно признал в ней равную — не по титулу, а по духу.

— Ну что ж, София Августа, — громко, так, чтобы каждое слово ударило в уши притихшей герцогине Иоганне, проговорил государь. — Слышали все: отречение полное и бесповоротное. А коли так — не по-христиански будет гнать сироту при живой матери на мороз. Оставайся, невеста брата моего.

Царь повернулся к застывшему у помоста канцлеру Кузнецову:

— Вам, Никита Степанович, приказ: герцогиню Иоганну Цербстскую из дворца не удалять, но к дочери более не допускать. А после свадьбы обеспечить тёплым возком, конвоем из надёжных солдат и отправить восвояси в благословенный Штеттин. Без шума, без скандала, но чтоб ноги её более в пределах империи не было. А дочке её выделить собственные покои в бельэтаже, приставить дам свиты и законоучителей от владыки Амвросия.

Пётр перевёл взгляд на французскую принцессу, отвесив ей безупречный, но ледяной полупоклон:

— Равно как и для её королевского высочества мадам Марии Луизы Елизаветы. Торжества окончены, господа. Завтра начинаем уроки русского благочестия. Матушка, братец, Никита Степанович, Андрей Иванович — прошу в Малый кабинет. Пора заняться делами, кои не терпят парадного платья.

Император круто развернулся на каблуках башмаков с простыми латунными пряжками и первым зашагал почти отцовской быстрой походкой к выходу, увлекая за собой Сенат и военных.

Фике медленно выпрямилась. Она проводила взглядом удаляющуюся спину царя, краем глаза заметив, как лакеи под руки уводят бледную, всхлипывающую мать. Ни единая слезинка не коснулась ресниц юной принцессы. Первый бастион на её пути был взят приступом — чисто, дерзко и бесповоротно. Но отступать ей теперь было некуда.

* * *

— Андрей Иваныч, а вы-то с какого перепугу переметнулись от цесарцев к французам?

Ледяной тон альвийки предвещал, скорее всего, четвёртую и окончательную опалу — если Остерман будет неловок и не представит веских аргументов в пользу своей правоты. Двери Малого кабинета отрезали высокую компанию от толпы вельмож и с круглыми, и с острыми ушами, потому можно было говорить без протокола и церемоний.

— Ах, ваше величество, Анна Петровна, — склонился старый интриган. — Не надобно быть сторонником французского двора, чтобы раскусить герцогиню Иоганну. Она столь неловко отправляла письма и столь предерзостно отзывалась о ваших величествах, что и немой пень бы заговорил, уличая её. Принцесса София Августа Фредерика, несомненно, ни в чём таком не повинна, однако терпеть её матушку-шпионку до самой свадьбы…

— А терпеть придётся, по несовершеннолетию невесты потребна её матушка рядом до самого венчания… — хмыкнул Пётр и, заложив руки за спину, принялся мерить кабинет шагами, словно циркулем. — И всё-таки, Андрей Иваныч, сколько тебе Шетарди отсыпал? Скажи честно. Я тебя даже бить не стану, хоть и батюшкина дубинка здесь, в сей комнате.

— Немало, ваше императорское величество: сорок тысяч золотом, — вздохнул вице-канцлер.

— В самый раз на обустройство твоих имений, Андрей Иваныч. Соскучился по деревне?

— Никак нет, ваше императорское величество, — сгорбился Остерман. — Моя мечта — и далее служить вам, как служил вашему великому батюшке.

— Ежели будешь и мне служить так же, как отцу, то быть тебе повешенным, — ощерился молодой император. Его острые уши шевельнулись и показались из-под буйной шевелюры,