Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Осман долго молчал. Потом посмотрел на свои руки — на старые шрамы от резца, на въевшуюся в кожу пыль кедра.

— А мой брат?

— Будет жить, — твёрдо сказал ага. — Мы запрём его в этой комнате. Здесь тепло. Здесь есть свет. Здесь он сможет молиться. Он не будет править — но он будет жив. Это единственное, что мы можем ему дать.

Осман закрыл глаза. В груди у него что-то дрогнуло — не страх, не радость, а странное, смиренное принятие. Он вспомнил, как отец в детстве говорил ему: «Ты рождён не для трона, Осман. Ты рождён для вещей, которые остаются после нас. Трон — это дым. А подставка для письма может пережить десятерых султанов».

Он открыл глаза.

— Хорошо, — сказал он просто, поднимаясь на ноги. — Я согласен. Но только при одном условии.

— Всё, что прикажешь, о повелитель!

— Никакой крови, — голос Османа стал твёрже. — Мой брат не должен страдать. Никаких казней по его приказу, никаких чисток, никаких преследований его людей. Мы не начинаем новое правление с убийств. Мы начинаем его с прощения. Передайте это всем. Пусть знают: новый падишах жаждет не мести, но покоя.

«Этот тоже долго на троне не просидит, — с сожалением подумал ага. — Но всё в воле Аллаха».

* * *

Махмуд проснулся от того, что дверь отворилась без стука. Он хотел крикнуть, позвать стражу, но вместо стражников вошли янычары. С факелами. Холодные, молчаливые.

— Что вы себе позволяете, собаки?!! — закричал он, вскакивая с дивана.

Но они не ответили. Просто взяли его под руки — крепко, но без грубости — и повели. По коридорам, мимо перепуганных евнухов, мимо плачущих наложниц — брыкающегося и сквернословящего так, как вовсе не пристало повелителю правоверных. Туда, где кафес зиял чёрным зевом.

Внутри, на столике, уже стояла чашка горячего шербета и лежал новый чётки — из простого чёрного камня, не янтаря. Не было слышно криков. Не было слышно плача. Только скрип закрывающейся двери и звук задвигаемого засова.

Махмуд долго сидел в темноте, сжимая зубы так, что сводило челюсть. Потом его взгляд упал на угол — туда, где стоял маленький, наспех сколоченный верстак. На нём лежал кусок орехового дерева, нож и несколько стружек.

Он дотронулся до них пальцами. Древесина была тёплой, гладкой, живой. И вдруг понял: его брат оставил это здесь. Для него. Чтобы было чем занять руки, пока разум мечется в клетке безумия.

Махмуд сжал кусок дерева в ладонях, потом медленно разжал пальцы и заплакал в первый раз за пятьдесят лет. Одному Аллаху ведомо, сколько лет теперь ему придётся видеть лишь чёрные лица пары старых слуг-зинджей, чьи языки отрезали давным-давно…

А наверху уже заседал новый диван. Осман сидел на троне, неловко подобрав ноги, и слушал доклады. На коленях у него лежал необструганный брусок самшита, и пальцы его машинально водили по шершавой поверхности.

— О повелитель, — начал великий визирь, не зная, как обращаться к бывшему узнику. — Первым указом мы предлагаем снять осаду греческих селений и отменить приказ о казни наместника Аль-Искандарии.

— Сделайте, — кивнул Осман, не поднимая глаз. — Сделайте, как считаете нужным. Только скажите им всем: я не хочу их смерти. Я хочу… чтобы они могли спокойно торговать. И чтобы мне присылали хороший кедр из Ливана. И самшит. Я слышал, в горах у франков есть отличный орех… если они согласятся на мир, может быть, они пришлют мне образец?

Визири переглянулись. В зале повисла недоумённая, но почему-то лёгкая тишина.

И где-то далеко, за стенами Топкапы, по ночным улицам Стамбула пополз слух: «Осман вышел из кафеса. Осман на троне. Осман велел никого не убивать. Осман… вырезает из дерева прекраснейшие из вещей». И всем становится немного спокойнее.

К утру в городе не было крови. Не было казней. Только в казармах янычары удивлённо переспрашивали друг друга:

— Значит, мы теперь служим человеку, который любит столярное дело больше, чем войну?

— Служим, — отвечал старый ага, пряча улыбку в усы. — Служим. И это, Аллах свидетель, лучше, чем служить безумцу.

Где-то в глубине дворца, в кафесе, Махмуд брал в руки нож и начинал резать по дереву. Криво, неумело, дрожащими руками. Но резал. И с каждым движением злоба уходила из него, словно стружка — вниз, на пол, под ноги.

А над дворцом, над городом, над проливом вставало холодное, бледное ноябрьское солнце, и впервые за многие годы оно не казалось предвестником беды. Но надолго ли? Что такое Османская империя без завоеваний? Без советников-франков, их золота, кораблей, офицеров? Как скоро её жители заметят, что их трапезы стали скуднее, а торговля приносит меньше прибыли? Как скоро янычары начнут требовать походов и добычи?

Все, кроме нового султана, понимали, что идиллия, воцарившаяся ныне в столице — это крышка на намертво запаянном котле с водой, под которым развели жаркий костёр. Рано или поздно — рванёт так, что полетят головы и по улицам потекут реки крови. Но рано или поздно — это решать будут уже не в Истанбуле.

Глава 5

5

Утро в Санкт-Петербурге выдалось на диво ясным, морозным и слепящим. За окнами Зимнего дворца солнечный свет дробился на льдинах скованной Невы, заливая белизною парадные покои бельэтажа, нарочно отведённые под приём высоких чужеземных гостий. Печи, выложенные расписными голландскими изразцами, гудели утробным сытым жаром, но сквозь тяжелые портьеры всё равно тянуло характерным невским духом — терпким запахом просмоленной древесины с верфей, речной сыростью и тонким, едва уловимым ароматом хвои.

Две половины покоев разделяла лишь длинная галерея с зеркалами и белыми алебастровыми бюстами римских цезарей. Но казалось, между ними пролегла не анфилада залов, а целая пропасть — куда более глубокая, нежели разделявшие Версаль и заштатный Штеттин, где нёс службу папенька Фике, герцог Христиан.

Их первая встреча, случившаяся сутками ранее на Стрельнинской мызе, врезалась в память обеих с беспощадной отчетливостью. Тогда, в промозглых сумерках Путевого дворца, где жарко натопленные комнаты пахли дровами, горячим сургучом и дорожным мылом, сошлись два поезда. Французский — пышный, с дюжиной золочёных карет, промерзшими до костей лакеями и надменными клириками, кутавшимися в три собольих плаща каждый. И немецкий — состоявший из единственного неуклюжего возка на широких полозьях, засыпанного снегом чуть не до самой крыши,