Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Слуга безмолвной тенью растворился в полумраке анфилады. Фридрих отломил кусок кренделя, пожевал без всякого аппетита и вновь потянулся к кипе бумаг на бюро, поверх которых лежала его любимая поперечная флейта чёрного дерева.

Донесения Мардефельда и секретные шифровки из Вены, Варшавы, Стокгольма. Европа трещала по швам, будто ветхий парусиновый камзол. Австрийская девка Мария-Терезия металась между пресбургским сеймом и английскими субсидиями, султан захлёбывался кровью собственных янычар, шведский король Карл окончательно превратился в консорта при русской фурии Елизавете… А на востоке, за польским кордоном, тем временем наливался тяжёлой силой огромный медведь. И беда была даже не в медведе, а в том, что у него, похоже, отросли весьма чуткие альвийские уши.

— Ведьма-мамаша все-таки сошла с подмостков, — пробормотал Фридрих себе под нос по-французски, вертя в пальцах гусиное перо. — Восемь лет я ждал, когда она оступится. Когда бабье скудоумие или эльфийская спесь заставят её отнять корону у сына и настроить против себя русских бояр. А она… она просто сложила полномочия, будто сдала караул по уставу. Дьявольское отродье!

Он бросил перо на стол и нервно потер висок. Клятва у постели умирающего Петра Алексеевича… В Версале или Вене над этим бы посмеялись, сочтя театральным жестом для черни. Но альвы не шутили с клятвами, это в Европе знали не понаслышке. Теперь на троне сидит восемнадцатилетний волчонок Пётр Второй. Мардефельд пишет — стал копией отца, такой же одарённый талантами и наделённый безграничной энергией хам. Мальчишка, который в десять лет заглядывал ему в глаза с выражением хладнокровного палача, вымеряющего чужую шею под пеньковый галстук.

А теперь рядом с ним будет сидеть эта чёртова француженка. Расклад — хуже не придумаешь. С одной стороны Франция, с другой Россия, а Пруссия аккурат между ними.

— Луи надеется прибрать к рукам балтийские верфи и отличные русские канаты для такелажа, — усмехнулся король, глядя на пляшущие языки пламени в камине. — Наивный версальский селадон. Эльфийка обдерёт его министров до нитки ещё до того, как принцесса научится отличать утреннюю службу от вечерни. Но если союз Парижа и Петербурга все же состоится… Пруссия окажется в тисках. С запада — французские батареи, с востока — русская конница и эти проклятые остроухие стрелки, бьющие белку в глаз за полтысячи шагов.

Фридрих поднялся, заложил руки за спину и зашагал по скрипучему паркету кабинета. Взгляд его упал на второе донесение — то самое, в котором капитан пограничной стражи докладывал о пересечении кордона графиней Рейнбек с дочерью. Под этими именами путешествовали ангальтские дамы.

Иоганна Ангальт-Цербстская была отъявленной дурой, тщеславной и жадной до дешёвых блёсток. Таких дамочек немало водилось среди мелкопоместной немецкой знати. Она продала бы собственную дочь за пару модных тряпок и приглашение на императорский бал. Фридрих лично снабдил её деньгами и подробными инструкциями: сеять раздор, втираться в доверие, выведывать планы относительно польских воеводств и курляндских земель. Впрочем, Курляндию лучше не трогать, там тоже покойный Пётр Алексеевич посадил эльфа, принца Энвенара, женив того на своей уродине-племяннице. Черти б обоих побрали, вместе с их остроухим выродком.

Но вот дочка Иоганны, Фике…

Король вспомнил худенькую угловатую девочку с упрямым подбородком и недетскими, пугающе цепкими глазами, которую он принимал в Берлине перед отправкой на восток. В ней не было французского лоска, но сквозила та же холодная, расчётливая ярость, что жила в нём самом со времен шпандауского каземата.

— «Учила русские слова на почтовой станции», — вслух прочел Фридрих строчку из доноса и тихо, сухо рассмеялся. — Ай да цербстская мухоловка! Она ведь не шпионить туда поехала. Девчонка чует власть так же, как мои левретки чуют жареную дичь. Если она сумеет окрутить тихоню Павла… и если продвинет его на престол… Ей придётся очень сильно постараться, чтобы перессорить братьев.

В тишине кабинета раздался негромкий, но неприятный звук открывающейся потайной боковой двери — той самой, ключ от которой имелся лишь у двух персон в королевстве.

Фридрих поморщился, с досадой поправил ворот шлафрока и нехотя бросил:

— Мадам.

На пороге действительно стояла королева Пруссии Наталья Петровна.

Ей шел двадцать пятый год, и в ее облике русская стать непостижимым образом сплелась с жесткой прусской сдержанностью. Никаких кринолинов, никаких пышных лент. Темно-синее суконное платье строгого кроя с серебряным шитьём по вороту делало королеву похожей на офицера собственного гусарского полка, шефство над которым пожаловал ей покойный свёкор. В руке Наталья держала раскрытую серебряную табакерку: привычка, перенятая когда-то у батюшки Петра Великого.

— Вы еще не в постели, ваше величество? — проговорила она на превосходном немецком, в котором, однако, звенела та самая отцовская властность, от которой у придворных капралов порой дрожали коленки. — А я полагала, государственные заботы сморили вас раньше, чем догорели свечи.

— Государственные заботы не дают мне покоя, мадам, — ядовито отозвался Фридрих, не делая ни малейшей попытки предложить супруге сесть. — В отличие от вас. Должно быть, вы празднуете? Ваш царственный братец наконец-то надел отцовский венец без опеки остроухой матушки.

— Я бы на вашем месте не спешила радоваться тому, что Петруша стал полновластным монархом, Фриц, — спокойно парировала Наталья, проходя к столу и без церемоний опускаясь в кресло напротив короля. Левретки у огня даже не зарычали: они знали тяжелую, уверенную поступь хозяйки лучше, чем шаги вечно нервничающего короля. — Батюшка говаривал: «Баба бьет по щекам, а мужик с плеча рубит». Матушка Анна держала вас на длинном дипломатическом поводке, играя статьями трактатов. Брат мой церемониться не станет. Если вы вздумаете снова сунуть нос в Силезию или дёрнетесь в сторону Курляндии — он просто пришлёт Румянцева с двадцатью полками. И на сей раз никакие английские родственники вам не помогут.

Фридрих сузил глаза, впиваясь взглядом в насмешливое лицо жены.

— Вы забываетесь, Наталья. Вы королева Пруссии, а не посол Петербурга при моем дворе.

— Я помню, кто я, — усмехнулась ея величество, защелкивая табакерку с сухим металлическим стуком. — И помню тайные статьи брачного договора, подписанные вашим покойным батюшкой, царствие ему небесное. Пруссия будет иметь мир на своих восточных границах ровно до тех пор, пока на моей голове держится эта корона, а в ваших мыслях нет измены нашему союзу. К слову… — она небрежно кивнула на раскрытое донесение с границы. — Вы правда полагали, что я не узнаю о вашей маленькой интриге с Ангельт-Цербстскими дамами?

Фридрих замер, пальцы его