Тень императора - Елена Валериевна Горелик

— Прогони и возьми умного.

— Как найду такового, этого сразу прогоню, — Петруша одним движением сел на кровати, рядом с матушкой. — Спасибо за поздравление, мама.

— Сегодня будет тяжёлый день, сынок, — сказала Раннэиль. — Оттого и бужу ни свет ни заря. Нам всем повертеться придётся.

— Корона, мантия, скипетр с державой… — с весёлым негодованием проговорил сын-император. — Ладно, день сей потерплю… А тебе, небось, чуть не до сего утра добрые люди шептали — возьми да себе корону забери?

— Было такое. И где нынче те шептуны? — улыбнулась матушка.

По тесной спаленке пронёсся едва заметный сквозняк: кто-то приоткрыл дверь.

— Можно? — спросили сразу два голоса — юношеский и детский.

— Заходите, раз пришли, — Петруша сразу догадался, кто препожаловал.

Павлуша и Маша мигом юркнули в комнатку, плотно прикрывая дверь: в коридоре и впрямь холодно. Братец присел на краешек стула: обстановка неформальная, и «без чинов» — значит, без чинов, пока никто не видит. А сестрёнка по обыкновению забралась к брату Петруше на колени.

— С днём рождения, братец любимый! — чирикнула Маша, порывисто обнимая его.

— Задушишь ведь, егоза, — добродушно рассмеялся Петруша. — Откуда в такой пигалице столько силы? Не иначе, Мария Дмитриевна тебя с утра овсяным киселем потчует, а не свежими булками.

— И вовсе не киселем! — Маша гордо вздернула аккуратный носик, на котором при определенном освещении проступала та же тонкая, фарфоровая прозрачность, что выдавала в детях Раннэиль альвийскую кровь. — А вот подарок мой ты еще не видел. Мы с матушкой три недели шили, между прочим. Тайком! Когда ты на верфях пропадал!

Сестрёнка извлекла из складок широкого домашнего платья туго свёрнутый шёлковый шарф — тёмно-зёленый, расшитый по краям серебряной канителью. Узоры сплетались в затейливую вязь: русские двуглавые орлы перебивались тонкими, текучими побегами сказочного альвийского терновника. Работа ещё не вполне твердая, детская, кое-где стежок петлял, но сделана она была с таким истовым старанием, что у молодого государя потеплело на душе.

— Будет тебе шарф офицерский, гвардейский, — с важным видом пояснила царевна. — Чтобы под кирасу надевать, когда чин поручика получишь. Серебро не натрёт, я подкладку из лучшего лионского бархата подбила.

— Спасибо, сестрёнка, — совершенно искренне произнес старший брат, прижимая восьмилетнюю девчушку к груди и зарываясь носом в ее тёмные, пахнущие лавандовым мылом волосы. — Сегодня же на церемонию и надену. Пускай все завидуют.

Павлуша тем временем поднялся со стула. Царевич ростом уже почти догнал брата, но был тоньше в кости, задумчивее и держался со спокойной, чуть отстраненной грацией. Старики в один голос уверяли, что лицом Павел Петрович удался больше в романовскую породу, а конкретно — в дядюшку Фёдора Алексеевича. И нравом — в него же. Та же тяга к наукам и умение настоять на своём. Но и от матушки в облике многое унаследовал — тонкость черт и изящную альвийскую стать. На нём был простой тёмно-синий суконный кафтан со следами мела на обшлагах — верный знак того, что полночи он провел над чертежами или оптическими таблицами.

— Мой дар будет поскромнее, брат, — негромко проговорил Павел, доставая из кармана плоский футляр красного дерева, инкрустированный перламутром. — Мы с Михайлой Васильевичем третьего дня завершили юстировку. Трубка зрительная, карманная. Стёкла для нее отливали на Усть-Рудицкой фабрике по новому составу, с добавлением горного хрусталя из пермских рудников князя Маэдлина. Картинка выходит чистая, безо всякой радужной мути по краям. На три версты пушечный расчёт на бастионе различишь так, будто под носом стоят.

Пётр Петрович бережно принял футляр, щелкнул медным замочком. Латунная полированная труба легла в ладонь увесисто, холодно и надежно. Государь поднёс окуляр к глазу, навёл на узор кружевной занавески на дальнем окне и тихо присвистнул.

— Изрядная чёткость… Михайле Васильевичу объяви мою благодарность. Да кафтан новый от казны ему от меня пожалуй, а то ведь ходит в Академии, небось, опять в драном?

— В драном, — вздохнул Павел, и на его тонких губах мелькнула улыбка. — Книги покупает на всё жалование. Говорит, платье ветшает, а знание прибывает.

— Учёный, что с него взять, — улыбнулась Раннэиль, мягко оглаживая плечо старшего сына. Ее пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — коснулись его жестких темных волос. — Будет время и наградам, и кафтанам. А сейчас, государь мой сын, одеваться пора. Через три часа в Большой тронный зал прибудут Сенат, Синод, генералитет, вельможи и чужеземные послы. Адмирал Сенявин уже прислал гонца из Кронштадта: эскадра салютовать станет двадцатью одним залпом. Они ждут твоего выхода.

Петруша шумно выдохнул, опуская сестру на ковер. Взгляд его сразу посерьезнел, мальчишеская беспечность слетела, уступив место тяжеловатой, почти отцовской сосредоточенности.

— А невесты, мама? — вдруг спросил он, глядя прямо в глаза Раннэиль. — Слухи доходят, будто обе уже в пределах Ингерманландии.

— В пределах, — кивнула императрица-мать, и в ее бездонных, миндалевидных глазах цвета изумруда промелькнули озорные искры. — Едут. Француженка везет шелка, гобелены, шесть духовников и надменность Дома Бурбонов.

— Духовников не обижать, но от Бурбонши отстранить, — резко сказал Петруша, надевая красный гвардейский камзол из тонкого приборного сукна и застёгивая его на гладкие латунные пуговицы, чтобы затем облачиться поверх него в полный преображенский мундир. — Говорили, будто принцесса собирается православие принять?

— Такие сведения поступали, — мурлыкнула Раннэиль. — Но пока её не перекрестят, попов католических отстранить не получится… Ускорить сие, сынок?

— Скажи, чтоб в Синоде не тянули. Нечего здесь иезуитское гнездо разводить… Павлушка! Ты что, на церемонию в сём…пропитанном премудростями кафтане идти собрался?

— Нет, конечно, — тонко улыбнулся братец. — Я ещё всех удивлю.

— А немка твоя, Павлуша, — Раннэиль повернулась к младшему, — везёт амбиции нищей ветви Дома Асканиев, непростой характер, медный кувшин и сто двадцать франков в дорожном сундуке. И те, говорят, её маменька-голштинка уже почти истратила.

Павел слегка смутился, опустил глаза, но голос его прозвучал твердо.

— Лицо на портрете было умным, матушка. Я на красавиц без мыслей в голове при версальском дворе насмотрелся, покуда с посольством путешествовал. А нам с Михайлой Васильевичем дело делать надобно. Университет ставить, горные заводы описывать. Нужна жена, коя не станет зевать от скуки над книгами.

— Умная-то она умная, — задумчиво проронила альвийка, поднимаясь с постели в полный рост. Чёрное