Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский. Рязанский. Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Альвийских, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель…

Створки распахнулись с глухим стуком.

Зал колыхнулся единым движением: многие десятки мундиров, расшитых золотом и серебром, не менее шёлковых платьев и кружев склонились в глубочайшем поклоне. В первых рядах застыли фельдмаршал Миних, увешанный крестами за Тавриду и дунайские форты, молодой, но уже прославленный Пётр Румянцев, молдавский господарь Антиох Кантемир в расшитом золотом кафтане. Присутствовала и наука в лице молодого, но уже громко заявившего о себе адъюнкта Михайлы Ломоносова и царевича-наследника Павла. Оба — в новых, но скромно выглядящих кафтанах, коротких париках. И оба — склонились перед ним… Представители всех альвийских Высоких Домов — сородичи матушки выражали самое искреннее почтение. Маэдлины, Келадины, Аэнфеды. От Таннарилов присутствовали его двоюродные братья Роман и Василий с супругами — княгинями Ларвиль Арфеннир, в крещении Прасковьей, и Натальей Шереметевой… Был здесь и Захар Озеров. Давно уже не денщик, а порученец государев. И — о чём мало кто знал — его телохранитель. Единственный человек среди альвов этой тайной роты… Чуть поодаль щурился британский посланник Финч, не сводивший глаз с молодого монарха, а рядом с ним поджимал губы версальский щёголь Шетарди.

Восемнадцатилетний Пётр шел твердым, размеренным шагом, глядя строго перед собой. Там, в конце зала, где под алым, расшитым геральдическими двуглавыми орлами, балдахином стояли два трона, у ступеней возвышения вместе со всеми в почтительном поклоне застыла его мать. А рядом с нею возвышалась суровая фигура в черном монашеском клобуке. Архимандрит Иона. Он же бывший царевич Пётр, сын его несчастного старшего брата Алексея. Человек, в сущности, почти добровольно отказавшийся от венца в пользу младшей ветви, дабы не погружать империю в пучину новой смуты между «старорусской» партией и сторонниками детей от альвийки. Высокий, худой, с бледным лицом и горящими глазами, он казался живым укором всей этой придворной суете. Он держал на золотом подносе императорскую корону — ту самую, от которой когда-то отрёкся. Архиепископ Амвросий, стоявший по другую сторону трона, опираясь на пастырский посох, ждал своего времени для благословения.

И всё же именно к матери обратился император. К той, кто все годы со дня смерти отца отстаивала его право на престол, проявив поистине альвийскую железную хватку. О неё многие зубы обломали, думая, что смогут одолеть слабую женщину.

— Господа мои, — сказал он. — Ныне первая честь — матушке моей, государыне императрице Анне Петровне.

И, сняв шляпу, склонился перед смутившейся Раннэиль. Этого в её сценарии не было, но альвийка быстро взяла себя в руки. Она обвела зал взглядом, от которого даже бывалые генералы невольно выпрямляли спины.

— За эти годы Россия прирастала землями, а не теряла их. Враги наши на юге разбиты, рубежи на севере, западе и востоке нерушимы, казна полна, а флот господствует на трех морях. Клятва моя исполнена перед богом, предками и народом российским. Регентство мое окончательно завершено. Се — ваш государь!

Она взяла лежавший на бархатной подушке скипетр и державу, повернулась к сыну и торжественно передала их в его руки.

Затем к царю шагнул Амвросий. Он возложил ладонь на склоненную голову молодого императора и негромко, но так, что услышали даже у дверей, произнес:

— Власть от Бога дается не для услады плоти, Пётр, но для крестного служения. Помни сие во всякий день, и на троне сидя, и на поле брани стоя. Благословляю тебя на царство, государь.

Архиепископ взял у Ионы корону, осыпанную бриллиантами и увенчанную большой красной шпинелью, и плавно опустил ее на голову юноши.

В ту же секунду за окнами Зимнего дворца дрогнули стёкла: ударила первая пушка с бастиона Петропавловской крепости. Затем вторая, третья, пятая… Пушечная пальба слилась в непрерывный грохот салюта, потонувший в колокольном звоне всех петербургских церквей. А на плечи молодого царя тут же накинули мантию.

— Да здравствует император Пётр Петрович! Виват! — грянул зал.

— Виват! Виват! Виват! — подхватили гвардейские полки на Дворцовой площади, и этот рёв сотряс даже невский лед. Радостно кричали не только солдаты, но и обыватели на улицах и площадях.

Пётр Петрович стоял, ощущая на голове непривычную, давящую тяжесть венца. Он поднял руку, требуя тишины, и зал послушно смолк.

— Вновь благодарю матушку-государыню за ее неустанные труды, — голос Петра звучал густо, с той самой хрипотцой, которую так хорошо помнили соратники его батюшки. — Да не пропадут втуне её многочисленные дарования: отныне быть государыне президентом Сената. Мы продолжим начатое великим отцом нашим и сбережённое матерью. Наши помыслы неизменны: дружба с теми, кто ищет мира, и сокрушение тех, кто дерзает нарушать трактаты. Господа послы! Братьям и сёстрам моим венценосным передайте: Россия не ищет чужого, но своего не отдаст ни пяди. А теперь — к делам. Держава празднует, но дела государственные стоять не должны. Служение моё продолжается!

Глава 3

3

К трём часам пополудни пышный праздничный обед подошёл к концу, и молодой император смог наконец укрыться в Малом кабинете, сбросив корону на стол, прямо поверх географических карт. Рядом с ним сейчас находились лишь самые близкие: мама, брат, канцлер Никита Степанович Кузнецов и его заместитель, старый лис Остерман.

Дверь тихо отворилась, и в кабинет скользнул капитан ингерманландцев — тот самый, что встречал гостей на заставе. Заляпанный дорожной грязью и подтаявшим снегом, он, согласно уставу, зажал шляпу под левым локтем и поклонился.

— Ваше императорское величество! Ваше высочество! Поезд герцогини Вандомской и экипаж графини Рейнбек доставлены в Стрельну. Размещены в Путевом дворце. Завтра к утру прибудут в Санкт-Петербург.

— Как доехали? — быстро спросила Раннэиль. — Эксцессов не было? Французы не капризничали?

— Мадам де Вандом в Риге изволила выразить неудовольствие стужей и тряской, — с солдатской прямотой ответил капитан. — Требовала жаровен с углями прямо в карету. Едва не угорели, благо наш лекарь вовремя вытащил. Принцесса же… простите, герцогиня держится надменно, но на портрет вашего величества, что висел в рижской комендатуре, глядела добрых полчаса и, кажется, осталась довольна.

— А что Фике? — оживился Павел, подаваясь вперед.

Капитан улыбнулся в усы:

— А вот сия барышня, ваше высочество, устроила форменный переполох. На почтовой станции, пока лошадей перепрягали, нашла на кухне девку-чухонку и принялась