Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Она мягко коснулась ладонью его щеки. Пальцы альвийки были прохладными, но в этом прикосновении таилась вековая материнская нежность.

— И главное, — добавила Раннэиль, чуть понизив голос, — помни: ты не должен оставаться для них просто персоной на троне. Батюшка был для них стихией, грозой и отцом-заступником. Я была для них Лесной Принцессой, тенью иного мира, не знающей человеческой слабости. Ты же… ты соединил в себе оба мира. Неси сие бремя с гордостью, но не забывай: для вельмож ты должен быть законом, для ремесленников и крестьян — надеждой, а для простого солдата — живым знаменем. Тогда ни одна собака не посмеет даже тявкнуть в твою сторону.

Пётр накрыл её руку своей широкой, мозолистой ладонью и крепко сжал.

— Я всё помню, мама. И батюшкины уроки, и твои труды не пропадут даром. Пусть только сунутся.

Раннэиль улыбнулась — спокойно, светло, словно сбросила наконец с плеч непомерную гранитную глыбу.

— Вот и славно, государь мой сын. А теперь ступай. Там послы уже, поди, все ногти сгрызли от нетерпения, гадая, о чём мы тут шепчемся. Пора показать им, каков русский самодержец на деле.

* * *

Вена встретила декабрь сырым, промозглым туманом, сползавшим с дунайских заводей и превращавшим имперскую столицу в унылое подобие декораций театра. Во дворце Хофбург, где каменные плиты коридоров помнили средневековых рыцарей, веяло сквозняками, с которыми не справлялись даже огромные камины.

В Малом кабинете эрцгерцогини Австрийской, королевы Венгрии и Богемии Марии-Терезии, царило лихорадочное оживление. Двадцатишестилетняя государыня, чьи плечи несли непомерную тяжесть войны за австрийское наследство, сидела за массивным резным столом, подперев точёный подбородок узкой белой ладонью. На ней было строгое тёмно-вишнёвое бархатное платье без лишних кружев: казна Священной Римской империи пуста, как карманы бродячего монаха, и королева подавала двору пример строжайшей экономии.

Перед ней стояли двое. Её супруг, Франц Стефан Лотарингский, человек добродушного нрава и отменного финансового чутья, но начисто лишённый полководческих талантов, и старый тайный советник Иоганн Христоф фон Бартенштейн. Лицо советника, изборождённое морщинами полувековых придворных интриг, было бледнее обычного, а в сухощавых пальцах дрожали две депеши, только что вскрытые с нарушением всех правил дипломатической тайны.

— Повторите, Бартенштейн, — голос Марии-Терезии звучал обманчиво ровно, но в глазах принцессы из фамилии Габсбургов уже разгоралось пламя, от которого министры обычно втягивали головы в плечи. — Сделайте милость, прочтите сие ещё раз. Быть может, венский туман повредил мой слух.

— Ваше величество… — старик кашлянул, промокнув губы платком. — Наш интернунций в Константинополе, барон фон Пенклер, сообщает экстренной почтой через Землин: в ночь на двадцать шестое ноября в Топкапы произошёл переворот. Янычары низложили султана Махмуда.

Франц Стефан нервно хохотнул, перебирая золотые брелоки на часах:

— Слава Пресвятой Деве! Неужели безумец в тюрбане наконец-то отправился на свидание со своим пророком? После его проповедей о джихаде наши полки в Хорватии не спали три недели!

— Увы, монсеньор, он жив, — сухо оборвал его Бартенштейн. — Его заперли в кафесе. А на трон возведён его единокровный брат Осман. Тот самый, что провёл в заточении тридцать лет и, по донесениям наших лазутчиков, не интересуется ничем, кроме богословия и резьбы по ливанскому кедру. Поговаривают, будто он равнодушен даже к красоте своих наложниц.

Мария-Терезия резко выпрямилась.

— Столяр на троне калифов? И вы называете это дурной вестью, советник⁈ Да ведь это благословение небес! Если турки займутся стружками и чтением сур, мы сможем немедленно снять пятнадцать батальонов с Военной Границы и бросить их в Италию против испанцев, или… — она осеклась, скрипнув зубами, — или против этого потсдамского разбойника, облизывающегося на мою Силезию!

— Если бы всё было так просто, всемилостивейшая государыня… — Бартенштейн скорбно покачал париком. — Переворот произошёл не сам по себе. Янычары свергли Махмуда именно потому, что испугались его безумной войны со всем христианским миром разом. Но переговоров они будут искать не с нами, ваше величество.

— А с кем же? — нахмурилась королева.

— С Петербургом.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Франц Стефан перестал крутить брелоки и подошёл к столу супруги, вглядываясь в карту Европы.

— Бартенштейн прав, дорогая, — негромко заметил он. — Если новый султан слаб и ищет покоя, он отдаст русским всё, что те потребуют, лишь бы не видеть казаков под стенами Стамбула. Миних уже стоит на Дунае. Русско-персидская армия эльфа, князя Таннарила, держит за горло Анатолию. Русские заставят Порту подписать мир на своих условиях, откроют проливы для своего флота… и тогда, Терезия, мы окажемся зажаты между славянами на востоке и нашими старыми врагами на западе.

— Русские — наши союзники по трактату двадцать шестого года! — с жаром возразила королева, но в голосе её уже не было прежней уверенности.

— Были, ваше величество, — Бартенштейн развернул второй лист, испещрённый тонкими строками шифра. — Пока жива была память покойного императора Карла, вашего батюшки. И пока регентшей оставалась эльфийская принцесса Анна, предпочитавшая держать баланс. Но три дня назад в Санкт-Петербурге всё изменилось бесповоротно.

— Мальчик надел корону? — прищурилась Мария-Терезия. — Ему едва исполнилось восемнадцать. Полукровка, воспитанный остроухой маменькой и русскими схизматиками… Неужели он посмеет разорвать союз с законной наследницей Карла Шестого?

— Он не разорвал его, государыня. Он просто сделал его… ненужным для себя, — старый дипломат вздохнул так тяжело, словно зачитывал приговор династии. — Посланник граф Ботта д’Адорно доносит: императрица-мать добровольно сложила полномочия. Никаких бунтов, никаких интриг. Пётр Второй коронован как полновластный самодержец. Но самое чудовищное не в этом. На следующий день, едва окончился молебен, в Петербург прибыли две невесты.

— Мы знаем об этом, — нетерпеливо махнула рукой королева. — Нищая цербстская девчонка для младшего брата и…

Она замерла, заметив, как побелели губы советника.

— И принцесса Мария Луиза Елизавета Французская, — замогильным голосом произнес Бартенштейн. — Старшая дочь короля Людовика Пятнадцатого.

— Но… Версаль не мог! — вырвалось у Франца Стефана. — Отдать принцессу крови, дочь первейшего католического монарха, в руки схизматика? Это же скандал на весь христианский мир! Папа римский предаст их анафеме!

— Папа римский промолчит, монсеньор, ибо французские пушки стоят в полудне пути от Рима, — с горькой усмешкой отрезал Бартенштейн. — А вот что касается веры… Принцесса уже дала согласие принять православие. Король Луи хочет купить лояльность Петербурга ценой души собственного ребёнка.