Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Совсем иначе протекали дни мадам Марии Луизы Елизаветы.

Французская принцесса занимала анфиладу на южной стороне, где изразцовые печи топились берёзовыми поленьями круглые сутки. Окна были затянуты двойными шёлковыми шторами: вид скованной льдом Невы и бастионов Петропавловской крепости наводил на дочь Людовика XV смертную тоску. Парижский гардероб, насчитывавший под сотню платьев, оказался мало пригоден для здешней зимы; кутаясь в соболью ротонду поверх лазурного бархата, принцесса принимала маркиза де ла Шетарди и аббата-духовника с выражением царственной скорби.

Православные молитвы давались ей тяжело. Она находила пение монахов варварским воем, от запаха восковой копоти у неё разыгрывалась мигрень, а приставленный архимандрит Иона — худой, с аскетическим пламенем во взоре, отрекшийся от мирской жизни принц, двоюродный брат австриячки Марии-Терезии, между прочим — внушал мадам суеверный ужас. Принцесса искренне считала, что приносит неслыханную жертву во славу Франции, вступая в эту схизматическую пустошь, и полагала, что одного её согласия стать российской государыней довольно, дабы весь петербургский двор упал перед нею ниц.

Истинное положение вещей ей предстояло уяснить в один из морозных предрождественских вечеров.

Пётр Второй вошел в ее Малую гостиную без доклада, застав врасплох и фрейлин, и саму принцессу. На государе не было парадного кафтана: тёмно-зелёный преображенский сержантский кафтан с начищенными латунными орлёными пуговицами, красные суконные кюлоты и офицерские ботфорты со следами свежего снега. В руке он держал не скипетр, а кожаные перчатки-краги.

Мария Луиза Елизавета, сидевшая у камина с французским романом, поспешно встала. В глазах принцессы мелькнуло раздражение: монарх великой империи явился к ней в обличье простого гвардейца! Но этикет Версаля взял верх: она склонилась в безупречном полуреверансе.

— Государь, — она тоже учила русский язык; хоть и изъяснялась через пень-колоду, но ей уже пояснили, что с наречённым женихом и его родственниками говорить следует именно на нём. — Рада видеть вас в добром здравии. Хотя признаюсь, ваш климат едва ли способствует цвету лица. В Париже в эту пору цветут поздние розы в оранжереях.

Пётр мягко улыбнулся, и в этой улыбке проступило то самое альвийское изящество, от которого даже спесивые французские дипломаты порой теряли нить беседы. Он жестом велел французским дамам удалиться. Те испуганно переглянулись, но, встретив взгляд молодого царя, бесшумно выпорхнули за тяжёлые портьеры.

— Розы — прекрасные цветы, мадам, — проговорил Пётр на безукоризненном, чистейшем французском языке, которому его столько лет учила Мария Кантемир. — Но в России розы цветут только тогда, когда земля хорошо удобрена порохом, а границы надежно защищены железом. Прошу вас, садитесь.

Принцесса опустилась в кресло, расправив складки платья. Её уязвленное самолюбие требовало реванша.

— Если вы пришли осведомиться о моих успехах в изучении православного катехизиса, государь, то спешу уведомить: ваш архимандрит слишком строг. Он требует от меня отречения от истин, в коих меня наставляли кардиналы Франции. Мой отец король согласился на союз наших держав, но не на унижение веры!

Пётр не сел. Он подошел к камину, опёрся локтем о каминную полку бесценного уральского малахита и посмотрел на невесту сверху вниз — спокойно, тяжело, по-взрослому.

— Вера ваша достойна всяческого почитания, мадам, пока она пребывает в пределах земель, где духовным пастырем является папа Римский, — ровным, почти ласковым тоном произнес он. — Однако на этой земле правят православные государи, начиная от Владимира Великого и заканчивая мной. И корона, которую вы наденете под сводами Успенского собора в Москве, освящена не папой Римским, а греческим миром, стоявшим тысячу лет, пока франки ещё носили звериные шкуры. Хотите небольшой урок истории, принцесса? Вспомните, что в ваших жилах течёт доля той же крови, что и в моих — от королевы Анны, дочери великого князя Киевского Ярослава. А сестра короля Франции Филиппа Августа, тоже Анна, была выдана замуж за византийского императора из рода Комнинов, и в Европе почитали сей брак за великую честь.

Мария Луиза вспыхнула, открыв было рот для гневной отповеди, но Пётр поднял руку — не резко, но с такой властной силой, что звук замер, не родившись.

— Я говорю это не ради пустой гордыни, принцесса. Вы молоды, прекрасны, и кровь вашего великого предка Генриха Четвёртого тоже проявляет себя. А он знал истинную цену короны. Но вы совершаете ошибку, полагая, будто прибыли в колонию, куда Версаль соблаговолил прислать наместницу. Шетарди дурно исполняет свои обязанности, если внушил вам сию мысль.

— Маркиз лишь заботится об интересах союза… — процедила она, сжимая пальцы на шелковом веере.

— Маркиз заботится о том, чтобы получить кардинальскую шапку для своего родственника и купить русские полки за дешёвую лесть, — усмехнулся Пётр, и в глазах его сверкнули искры опасного веселья. — Слушайте меня внимательно, мадам. Я говорю с вами не как деспот с пленницей, но как будущий супруг, желающий видеть в своей жене не лазутчицу версальского кабинета, а мать моих наследников и соправительницу величайшей державы мира.

Он шагнул ближе, наклонившись к её креслу. Его дыхание пахло морозным ветром и мятой. Принцессе передавали, что будущий супруг, в отличие от покойного отца, ненавидит табак и его дым: как все альвы и полукровки, он обладал исключительно тонким обонянием.

— Если вы чаете быть истинной императрицей всероссийской — вы станете ею. Ни одна привилегия, ни одно сокровище короны не минует ваших рук. Вы будете блистать так, как никогда не снилось королевам Версаля, задыхающимся в долгах и фаворитах. Но плата за это одна, и она неизменна: вы забудете слово «Франция» во всем, что касается политики моего государства. Вы забудете советы Шетарди. Ваши духовники отправятся в Париж с первым весенним кораблём, ибо исповедовать русскую царицу станет русский священнослужитель.

— Вы лишаете меня утешения веры? — с неподдельным ужасом в голосе шепнула принцесса.

— Я даю вам утешение величия, мадам, — тихо, но со стальной непреклонностью отчеканил юноша. — Ваш отец просит корабельный лес и свободный проход через Персию. Я дам ему это — на моих условиях. Ваш отец ищет войны с Англией за мой счёт — я не позволю сего. Вы можете оставаться послушной дочерью Людовика и стать в этом дворце золотой затворницей, которой будут кланяться гвардейцы, но чьего мнения никто никогда не спросит. Либо… либо вы станете русской государыней. Вы станете слушать меня, понимать меня и стоять за моей спиной так, как моя мать стояла за спиной великого отца.

Пётр выпрямился, оправил обшлага преображенского мундира