Тень императора - Елена Валериевна Горелик

* * *

В Санкт-Петербурге в конце января 1744 года стояли такие морозы, что часовые у Зимнего дворца сменялись каждые полчаса, а птицы замерзали на лету, падая на набережные серыми комками. Но в Большой церкви Зимнего дворца царило ослепительное, почти тропическое тепло: пылало множество пудовых восковых свечей, дубовые печи гудели на полную мощь, а воздух был напоен ароматом драгоценного афонского ладана, розового масла и благовоний.

Здесь творилась история, в которую ещё год назад не поверил бы ни один венценосный двор Европы.

Под золочёными сводами собора стоял восемнадцатилетний государь Пётр Второй. Тёмно-зелёный преображенский мундир, перетянутый новенькой белой портупеей, сидел на его могучей фигуре безупречно. Лицо монарха оставалось пугающе спокойным. Рядом с ним склонила голову новоиспеченная великая княжна Елизавета Алексеевна — в недавнем прошлом французская принцесса Мария Луиза де Бурбон.

Она выдержала испытание. Французская лилия согнулась, но не сломалась под северным ветром. Крещение по православному обряду, состоявшееся тремя днями ранее, смыло с неё версальскую негу: Елизавета Алексеевна стояла в прекрасном платье, созданном и расшитом альвийскими мастерицами, с бриллиантовым венцом на темных волосах. Она бледно улыбалась, прикладываясь к наперсному кресту архиепископа Амвросия, но в ее глазах, устремленных на молодого супруга, читалось уже не высокомерие капризной принцессы, а трепетная, жадная покорность женщины, осознавшей истинную силу державы, которой ей суждено было править.

«Боже, как он прекрасен!» — в её голове при виде супруга сейчас билась только одна мысль.

Рядом, на почётном месте для императорской фамилии, стояла Раннэиль. Черное траурное платье императрицы-матери и президента Сената оттеняло зелёный изумруд ее альвийского венца. Она смотрела на сына, и тонкие губы матери тронула едва заметная улыбка. Это был её политический триумф: дочь французского короля склонилась перед русским алтарём.

Чуть позади царственной матери переговаривались вполголоса двое молодых людей, чья судьба должна была решиться следом. Павел Петрович держал под руку свою нареченную — Фике, которую в святом крещении, назначенном на Сретение, решено было наречь Екатериной Алексеевной. Немецкая принцесса уже не походила на замёрзшую сироту из ободранного возка. Простое, но изысканное платье небесно-голубого шёлка подчеркивало ее тонкую девичью стать, а на груди сиял небольшой, но изящный золотой крест — подарок наречённого жениха.

— Погляди на нее, Павлуша, — тихо шепнула ему Фике по-русски, с акцентом, кивая на французскую принцессу. — Стоит, будто на эшафоте.

Павел сдержанно усмехнулся, поправив кружева воротника. Он уже понял, что мира между двумя дамами не будет никогда: Фике тайно презирала напыщенную француженку, а та платила немке плохо скрываемой неприязнью, граничащей с ненавистью.

— Елизавета Алексеевна ещё не поняла, что в России эшафот и трон часто сколочены из одних и тех же брусьев. Но не думаю, что она пришла сюда словно на казнь. Скорее уж как на баталию… А ты, Фике, не боишься нашей купели? Амвросий не станет делать поблажек: погрузит в воду с головой трижды, невзирая на мороз за стенами.

— Я жду этого дня, Павел, — твердо отозвалась девочка, и в глазах ее блеснула та самая сталь, что некогда поразила прусского короля. — Твоя матушка обещала мне после крещения собственную библиотеку в Ораниенбауме. Я прочту все законы твоего батюшки до единого. Если француженка станет украшением трона твоего брата, то мы с тобой… мы станем его вернейшей опорой.

В этот момент пушки Петропавловской крепости ударили первым залпом, возвещая свершение брачного союза. Архиепископ Амвросий возложил венцы на головы Петра и Елизаветы, и своды храма сотряслись от громогласного «Многая лета!». Маркиз де ла Шетарди, стоявший в первом ряду дипломатического корпуса, судорожно сжал эфес шпаги, чувствуя, как земля уходит из-под ног Версаля: Франция отдала свою дочь, но взамен не получила почти ничего из желаемого.

Это была катастрофа. Позор одного из самых ловких дипломатов Европы. Поверив, что французская принцесса рядом с русским императором — это хороший повод не исполнять некоторые обязательства, данные покойному государю — Шетарди расслабился. Позволил себе несколько более того, чем следовало, и теперь… О, наверняка в Версаль сейчас скачет какой-нибудь безвестный курьер, а в его сумке — та самая бумага, которую его вынудили написать император с императрицей!..

И намёк на возможную высылку из пределов России, прозвучавший накануне из уст императрицы-матери — это практически смертный приговор…

Прожжённый интриган впервые в жизни чувствовал себя загнанным зверем. Что делать? Как быть? Неужели придётся воспользоваться давними связями в Лондоне и податься туда? К врагам Франции? Они не выдадут, но придётся до конца дней своих перебиваться крохами: англичане ценят только тех конфидентов, которые приносят пользу…

Впрочем, Шетарди решил повременить и не пугаться собственной тени. Быть может, императрица-эльфийка вовсе не намерена губить его окончательно. Быть может, она держит бумагу при себе, чтобы маркиз даже в Версале служил ей? Если так, то ещё не всё потеряно.

* * *

В те же самые январские дни, когда в Петербурге гремели свадебные салюты, а в Лондоне первый министр прятал от короля секретные донесения, седые воды Северного моря явили миру зрелище, от которого Британия содрогнулась от севера до юга.

В отличие от Балтики, намертво скованной толстым льдом от Кронштадта до Карлскруны, открытая Атлантика дышала тяжёлой, незамерзающей волной. Густой туман, висевший над Гебридскими островами, надёжно скрыл приближение шведской эскадры.

Шесть тяжёлых фрегатов королевского шведского флота под командованием адмирала фон Унге и два десятка быстроходных голландских транспортов, зафрахтованных на русское золото, вошли в залив Лох-Нан-Уам на побережье графства Инвернесс бесшумно, как морские хищники.

Первым на обледенелую каменистую косу ступил генерал-лейтенант барон Карл Хенрик Врангель — суровый ветеран Карла XII, чье лицо было пересечено сизым пороховым шрамом, памятью о «калабалыке» под Бендерами. Следом за ним, мерно скрипя сапогами по замерзшей гальке, повалила шведская пехота.

Пять тысяч отборных солдат. Далекарлийский, Вестергётландский и Упландский полки. Никаких париков, никаких белых мундиров: синие суконные кафтаны с жёлтыми обшлагами, подбитые овчиной, непромокаемые кожаные епанчи, надежные мушкеты с кремнёвыми замками и легкие трёхфунтовые полковые пушки на широких лыжных лафетах, способные двигаться по глубокому снегу.

Их не просто ждали — к ним летели.

Из тумана, с вересковых пустошей показались первые отряды горцев. Впереди на мохнатом гнедом конике летел сам Дональд Макдональд из Кланраналда, а за ним — сотни яростных, оборванных, вооруженных палашами и, зачем-то, старинными тарчами воинов его клана. Следом спускались Макдоннелы из Гленгарри и горцы Камерона из Лохила.

Старый вождь соскочил с седла и с размаху вонзил древний, как Ветхий завет, тяжелый клеймор